Изменить размер шрифта - +

Надписи на дипломах в покосившихся рамах выцвели; годы превратили их в бледные узоры, едва различимые на пергаменте. На этих дипломах, выданных в Риме, Париже, Вене, Санкт-Петербурге, сохранились подписи людей, умерших много лет назад.

Четвертый сектор. Плечи и голова отведены назад. Укол вниз.

На полу лежала брошенная шпага с гладкой серебряной рукояткой, отполированной временем; гарду украшали изящные арабески и мастерски выгравированный девиз: «На меня!»

Укол в четвертый сектор с переводом. Парирование первой защитой. Глубокий укол в четвертый сектор.

На выцветшем ковре стоял масляный фонарь, в котором тускло дотлевал обгоревший фитиль. Рядом с фонарем лежало тело женщины, еще совсем недавно сказочно прекрасной. На ней было платье из черного шелка, возле ее неподвижного затылка, у волос, собранных перламутровой заколкой в форме орлиной головы, виднелась застывшая лужа крови, пропитавшей ковер, и в ней, в этой ужасной черной луже, робко отражался солнечный луч.

Укол в четвертый сектор. Защита в четверть. Атака в первый сектор.

В одном из темных углов зала на старом круглом ореховом столике поблескивала продолговатая хрустальная ваза, в которой стояла увядшая роза. Ее рассыпанные по столу сухие лепестки, потемневшие и сморщенные, напоминали печальный сюжет старинной картины.

Второй сектор, перевод. Противник парирует восьмой защитой. Ответ третьей защитой.

С улицы доносился далекий гул, похожий на отзвуки шторма, когда пенные волны с ревом обрушиваются на скалы. Из-за сомкнутых ставень слышалось приглушенное многоголосье; толпа приветствовала наступление нового дня, обещающего долгожданную свободу. Прислушавшись повнимательнее, можно было разобрать отдельные возгласы и узнать о том, что некая королева отправилась в изгнание, что издалека пожаловали справедливые люди, неся в руках чемоданы из тисненой кожи, полные обещаний и надежд.

Второй сектор дальше от руки. Парирование восьмой защитой. Укол в четвертый сектор с переводом.

А в фехтовальном зале, где время, приостановив свой бег, замерло и предметы безмятежно дремали в тишине, напротив высокого зеркала стоял человек, чуждый всему происходящему. Худой, спокойный, с орлиным носом, ясным лбом, белоснежной седой шевелюрой и серыми усами. Он был без сюртука. Казалось, человек забыл о большом багровом пятне крови у себя на боку. Статная, полная достоинства осанка; в правой руке он изящно и небрежно держал учебную рапиру с рукояткой итальянской работы. Его ноги были чуть согнуты, левую руку он держал под прямым углом к плечу, уронив кисть и не замечая глубокого рубца на ладони. В его позе угадывалась блестящая школа старого фехтовальщика. Сосредоточившись на движениях, он пристально смотрел на свое отражение в зеркале, а его бледные губы, казалось, что-то беззвучно шептали, словно перечисляя уколы и неустанно, с методичной последовательностью произнося название каждого из них. Полностью уйдя в себя, совершенно безучастный ко всему, что происходило во внешнем мире, он старался припомнить каждый шаг, каждое действие, с математической точностью связанные в единое целое; эти действия — теперь это было для него очевидно — предшествовали самому великолепному уколу, когда-либо рождавшемуся в человеческом сознании.

 

Ла-Навата. Июль 1985 г.

Быстрый переход