— Так там, вроде, труб нет.

— Не-е. Трубы там как раз есть, а вот мозга…

Помолчали. Попили чайку.

— Чего там папаша с мамашей?

— У папки вчера интервью брали. Довольный ходит, как слон.

— Знаешь, я вот тоже иногда мечтаю интервью кому-нибудь дать. И если бы у меня брали интервью, я бы не пыталась показаться лучше, чем я есть. Меня бы, например, спросили: «Как вы оцениваете последний роман Тютькина?» И я бы не стыдилась ответить, что я его не читала. Или еще лучше — а кто такой Тютькин? Чем скандальнее интервью — тем лучше. Я бы себя показала. У меня бы все узнали, что такое хари маразматическая личность!

От тетки она ушла в приподнятом настроении. После разговора с Надей все казалось смешным и глупым — умные серьезные мужчины, блондинки в бриллиантах, громадные рекламные щиты. Жизнь была плоской, как поднос, и все печали на нем были нарисованы, а значит, на них можно было не обращать внимание. Не станешь же с подноса есть нарисованное яблоко.

Но к вечеру здоровый пофигизм перестал быть таким рельефным. Опять засосало внутри ожидание.

Зазвонил телефон. Звонил Юра Шамис. Все не то.

И теперь ей казалось, чтобы не сойти с ума, сидя на стуле и качаясь, ожидание это нужно рисовать. Что это может быть самая гениальная картина, которую она создаст. Штамп ожидания — женщина, застывшая у окна. Миле же казалось, что ожидание — не статичное чувство. Если уж это женщина, то, по меньшей мере, бегающая к телефону. Но женщина на этой картине Миле казалась вовсе лишней. В ее представлении ожидание было рисунком абстрактным, постоянно меняющимся калейдоскопом, похожим на кровь под микроскопом. Потому что когда чего-нибудь очень ждешь, каждую минуту придумываешь в уме новую причину того, почему желаемое не становится реальным.

Он появлялся внезапно. Она могла не знать о нем неделю и даже больше. Они никогда не расставались до вторника или до пятницы.

Всегда — навсегда.

И это бессрочное ожидание вымотало ее до предела. Она никак не могла понять, почему же все у них так непросто.

Он звонил, и они встречались немедленно. Она знала, что если договориться на завтра, ничего уже не будет. Он звонил ей именно тогда, когда мог. С ним она никуда не ходила. Они сидели в машине или ехали куда-то по его делам. Иногда отвозил ее на урок в мастерскую. И каждый их разговор пре вращался в баталию.

— А что, разве теперь ни у кого из вас нет ни жен, ни детей? Почему же они не боятся оставить их сиротами?

— Они живут иначе. А я не знаю, что будет со мной завтра. Тебе не нужен мужчина, портреты которого расклеены на столбах!

— Многим как раз такие и нужны. Знаешь, как много девиц охотится за теми, чьи портреты на каждом столбе…

— Я не звезда, Мила.

— Ты не вайнах! Ты — идиот! Ты же не видишь очевидных вещей. Живешь в плену каких-то высокопарных иллюзий! И толкаешь меня на чудовищные поступки. Ты сам-то понимаешь, чего ты от меня хочешь?

— Я ничего от тебя не хочу, Мила. Ты свободна, как ветер гор. — Он выбирался из пробки и был сосредоточен.

— Нет. Ты хочешь, чтобы я пошла и отдалась первому встречному, чтобы потом не нести за меня никакой моральной ответственности. Ты эгоист, каких свет не видывал.

Он не ответил ей. Он объезжал застрявшие в пробке машины по встречной полосе.