Ко второму часу ночи, набравшись впечатлений и выпивки, каждый ушел в собственный процесс получения удовольствия от такого неординарного события. Дядя Лёша, будучи романтиком-семидесятником и чуть ли не адептом Грушинского фестиваля, получал несказанное удовольствие от простой радости бытия. Развалившись на теплом песке пляжа в одних шортах-бермудах и подставив большущий волосатый живот свету экваториальных звезд, дядя Лёша в глубинах памяти своей перебирал все самые приятные моменты своей жизни. И студенческие посиделки у лесного костра, и стройотрядовские вечеринки, и такие же новогодние торжества с женой Галкой, когда они были еще так молоды. И присовокуплял дядя Лёша ко всей этой нескончаемой череде приятных воспоминаний сегодняшнюю радость от налетевших, как по расписанию, вертолетов, шершавое тепло песка под лопатками и бархатную чернь экваториального неба. Присовокуплял необъяснимую радость и спокойствие, приходящие вместе с рокотом накатывающего прибоя. Присовокуплял и окутывающее тепло плотного и влажного воздуха, имеющего температуру двадцать шесть градусов в ночь на первое января. Все это создавало в душе и теле доброго великана такой праздник, что его святая уверенность в том, что жизнь прекрасна, получила восьмидесятикратное подтверждение. И только одного ему, однолюбу, однажды в свою Галку влюбившемуся и с ней всю последующую жизнь прожившему, не хватало теперь. «Видела бы Галка!» – с грустью подумал он и мирно уснул на теплом песочке, даже о подушке и одеяле не беспокоясь.

Слон же, валяясь в теплой пене ночного прибоя, радовался мирной жизни, но в какой-то момент, при достижении нужной градусности организма, пес войны все-таки взял над ним верх. Он всегда над ним верх брал. И когда все очень хорошо, и когда все очень плохо. А в обычное время, когда все по-среднему, этот самый пес над Слоном верха не брал, а просто им, Слоном, исподтишка руководил и все Слоновые поступки втихую предопределял. Ну так и в этот раз произошло. Слон от новых, доселе неведомых ощущений и чувств, нахлынувших под напором теплой водички Гвинейского залива вкупе с изрядным количеством «беленькой», закрепленной пивком для верности, в какой-то момент решил, что он отважный боец морской пехоты, выползающий на берег с очевидно немирными целями.

«Морской», потому как прибой, бьющий Слона в пятую точку мощными зарядами соленой влаги, отметал любую возможность представить себя танкистом или, допустим, мотострелком где-нибудь в песках Кушки. А с «немирными» – потому как выпивший Слон в восьми случаях из десяти откатывался воспоминаниями к своей боевой юности, и тогда его персональный пес войны крепко седлал разум, громко гикая и пришпоривая мозг Слона, принуждая бедолагу воевать даже там, где можно было бы просто поспать. В общем, судя по всему, привиделась Слону картина, в которой ему, славному вояке в черном берете и коротких полусапожках, туго перетянутому портупейным ремнем и блистающему треугольником черно-белого «тельника» на бочкообразной груди, целый генерал-полковник КГБ, почему-то ставший министром обороны, отдал приказ на завоевание мира. И начать почему-то приказал именно с Ганы. «Не подведи, говорит, Эдвард Иванович! Нам, говорит, теперь мировое господство ой как нужно и необходимо! На тебя только, говорит, и понадеяться можем».