— Вольна? Почему я должна быть больна?

— Если только вы не беременны.

Кровь отлила от ее щек, и она вдруг разрыдалась.

Удовлетворение, которое я испытал от того, что не ошибся в своих предположениях, не смогло компенсировать смущения, вызванного этой сценой. Несколько клиентов Жаррье смотрели на нас. Казалось, что они с особенной строгостью взирают на меня, и я занервничал.

— Замолчите! Замолчите же, ради Бога!

Подошла мамаша Жаррье узнать, что произошло. Я пожал плечами, показывая, что и сам не понимаю. Франсуаза Жаррье была славной женщиной. Во время оккупации она потеряла двух сыновей, но это не ожесточило ее, скорее наоборот. Она погладила лже-Альберту по голове.

— У вас не все в порядке, малышка?

— Я так несчастна, — всхлипнула девушка.

— Ладно, ладно, успокойтесь… Все может устроиться, кроме смерти.

Я взял свою спутницу за руку и потряс ее.

— Я приказываю вам замолчать! Я привел вас сюда не для того, чтобы устраивать скандал!

— Вы делаете мне больно!

Мадам Жаррье вступилась за девушку.

— Что с вами, Мишель? Вы с ума сошли? Посмотрите-ка на ее руку! Завтра на этом месте будет хороший синяк! Вам не стыдно?

Казалось, меня бьют по голове острием кинжала, боль ослепила… Хотелось вопить. Я уже не понимал, где нахожусь. Слово «стыдно» на несколько секунд отрезвило меня. Стыдно? Мне? Стыдно должно быть Луизе! Я путал двух женщин, ту, что была раньше, и сегодняшнюю. Передо мной сидела Луиза, такая же, как в тот день, когда распрощалась со мной. Сам того не желая, я закричал:

— Стыдно? А эта, что, хороша? Это ей должно быть стыдно, маленькой стерве!

Я различал враждебный шепот, смущенный гул вокруг себя. Но мне было наплевать. Я вернулся в прошлое двадцатилетней давности.

— На сей раз я не позволю тебе уйти, Луиза, слышишь? Я не позволю тебе уйти! Уж лучше убью собственными руками!

На помощь жене подоспел папаша Жаррье. Мне показалось, что он сказал:

— Я вам объясню… Он тяжело болен… — Он тихонько обнял меня за плечи, помогая подняться. — Пошли, Мишель, нужно отдохнуть…

Сам не знаю почему, но я вдруг расплакался. Жаррье вывел меня из зала, а его жена занялась Сесиль, о которой я совершенно забыл. Впрочем, я забыл обо всем, кроме чудовищной боли, разрывавшей мой череп.

— Вызвать доктора? — спросил папаша Жаррье, помогая мне раздеться.

Я хмыкнул.

— Доктора!.. Никто ничего не может для меня сделать!..

Я выпил две таблетки снотворного, чтобы погрузиться в спасительное забытье.

— Не буду закрывать дверь на ключ, чтобы можно было быстро войти, если вам что-нибудь понадобится…

Закрыв глаза, я жаждал погрузиться в сон, из которого обычно выходил отдохнувшим, спокойным, хоть и никогда не мог вспомнить о том, что со мной было накануне.

В мозгу постепенно прояснялось. Сознание возвращалось порциями. Приоткрыв веки, я постепенно начинал понимать, что вижу. Потом мало-помалу оживала память. Сколько времени я спал? Восемнадцать, двадцать часов? Пока я раздумывал над этим вопросом, в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился папаша Жаррье.

— Ну что, мсье Мишель, как вы себя чувствуете?

— Освобожденным… Все кончилось.

Жаррье пересек комнату и открыл ставни. Я закрыл глаза от яркого света, залившего комнату. Он приблизился и внимательно посмотрел на меня.

— Не скажешь, что вы хорошо выглядите.

— Я никогда не выгляжу хорошо после приступов.

— Вам уже не больно?

— Нет.