"Любезный дядюшка!

"Вам весьма приятно будет услышать, что малая моя Джемима только что оставила свою комнату, и что будущий крестник ваш ведет себя превосходно. Сначала он был очень худенький, но теперь сделался гораздо лучше, и кормилица говорит, что он полнеет с каждым днем. Он очень много кричит и имеет какой-то особенный цвет, который очень беспокоит и меня и Джемиму; но так как кормилица уверяет вас, что цвет этот весьма натуральный, и как мы очень мало еще смыслим в подобных вещах, то остаемся совершенно довольны словами кормилицы. Мы думаем, что сын наш будет очень резвый ребенок, да и кормилица уверяет нас, что он будет резвый, потому что совсем почти не спит. Вы весьма охотно поверите нам, что все мы очень счастливы, - только за недостатком покоя немного утомились, потому что будущий крестник ваш не дает нам спать целую ночь; но мы должны переносить это, так говорит кормилица, в течение первых шести или осьми месяцев. Ему привили уже оспу, но так как операция сделана была довольно неловко, то, вероятно, вместе с материей, попали в руку небольшие частички стекла. Это-то, может быть, и есть главная причина его беспокойства; так, по крайней мере, говорит кормилица. Мы положили совершить над ним крещение в пятницу ровно в полдень, в церкви Сент-Джорж, в улице Харт, и назвать его Фредериком-Чарльзом-Вильямон. Прошу вас, дядюшка, быть на месте не позже трех-четвертей двенадцатаго. Вечером к вам соберется несколько друзей, в числе которых мы непременно надеемся иметь удовольствие видеть и вас. Мне очень больно объявить вам, что милый младенец наш сильно беспокоится сегодня; и я боюсь, что причина этому - легеая простуда.

Примите уверение, любезный дядюшка, в совершенной преданности к вам

Чарльза Киттербела.

"Р. S, Я еще пишу несколько слов, чтоб сообщить вам, что мы сию минуту открыли настоящую причину беспокойства маленького Фредерика: это вовсе не простуда, как я полагал, но небольшая заноза, которую кормилица вчера вечером нечаянно занозила ему в ногу. Мы вынули ее, и дитя, по видимому, успокоилось, хотя бедняжка все еще часто принимается горько плакать."

Почти не предвидится надобности говорить, эти это интересное послание не произвело благотворного действия на душу ипохондрического Домпса. Отказаться теперь не было возможности, а потому Домпс принял при этом случае самое лучшее выражение лица, - то есть самое жалкое выражение; купил хорошенький серебряный молочник для младенца Киттербела и приказал вырезать на нем заглавные буквы его имени: "Ф. Ч. В. К.", с приличными украшениями.

Понедельник был прекрасный день, вторник был очаровательный, среда равнялась обоим им вместе, а четверг прекраснее их всех: подумайте только, четыре последовательных дня прекрасной погоды в Лондоне! В извощиках начала проявляться тоска, уличные подметальщики отчаявались уже в средствах к своему существованию. Газета "Утренний Вестник" уведомляла своих читателей, что до неё дошли слухи, будто бы одна старуха из Камден-Тоуна признавалась, что такой прекраснейшей погоды не запомнят самые древние старожилы; эйлингтонские писцы, с огромными семействами п скудными доходами, скидывали с себя черные штиблеты, с негодованием отказывались брать с собой зеленые зонтики и с самодовольствием отправлялись в город в белых чулках и лоснистых шляпах. Домпс смотрел на все это с видом крайнего негодования - торжество его приближалось быстро. Он звал, что еслиб прекрасная погода вместо четырех дней простояла целых четыре недели, то при первом его выходе из дому непременно пойдет дождь, и что в пятницу будет самая несносная погода - и, действительно, убеждение его было справедливо.

- Я знал, что это будет, говорил про себя Домпс, огибая в пятницу около половины двенадцатого часа угол, противоположный дому лорда-мера: - я звал заранее, что это будет, - так оно и есть.