Дверь в мой кабинет была закрыта, и через стекло я увидел Хелен Суле, она улыбнулась мне и прошла дальше по коридору.

— Я в этом не участвую, — вымолвил я.

— Тебя никто и не просит.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем, что я не знаю, что мне делать. Граймз не смог добраться до моей сестры или племянницы, а потому решил отыграться на пожилой женщине, бывшей монашке, да бога ради, на той самой женщине, которая не дала мне разорвать его на куски. Думаешь, Голайтли или Граймз испугаются полиции? Это все равно что дьяволу напомнить про книжки, не возвращенные в библиотеку.

— Клет, мы родились не в то время и не в том месте.

— Это еще что значит?

— Мы не можем просто взять и снести им башку, как на Диком Западе.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он.

Я пожалел, что услышал его последнюю фразу.

Глава 04

В ту ночь мне не спалось. Клет отправился в Новый Орлеан в одиночку, оставив мне выбор: либо настучать на него моему боссу или в полицейское управление Нового Орлеана, либо позволить ему творить хаос и сеять разрушения, которые стали его визитной карточкой в нашем штате. Я надел брюки цвета хаки и сел на крыльце, медленно потягивая в темноте молоко. Треножка, наш домашний енот, храпел под большим черным дубом в конуре, которую мы недавно законопатили от дождя. Его приятель Снаггс, наш боевой кот, в свое время умудрившийся сохранить свои мужские причиндалы, лежал на боку рядом со мной, постукивая своим короткошерстным хвостом по деревянной ступеньке. Уши у него были обглоданы, шея была толстой и непробиваемой, как пожарный гидрант, при ходьбе он поигрывал мускулами, как заправский качок. Он был беспощаден в драке, пленников не брал и прогонял любого пса со двора, если считал, что он представляет угрозу для Треножки. Неудивительно, что они с Клетом были закадычными друзьями.

Но здесь я не совсем честен. Меня беспокоили не только проблемы Клета. С выпиской прекратились и капельницы с морфином, и каждая клетка моего тела чувствовала это. Отказ от бухла и медикаментов — это все равно что голышом пробираться через кусты терновника, которые все не кончаются. К сожалению, к этому добавляется еще один элемент — страх, не имеющий названия. Этот страх сидит глубоко внутри твоего «я» и проявляется в виде постоянного чувства мучительного беспокойства. От этого у тебя сводит дыхание, и ты просыпаешься по ночам в холодном поту. Это не тот страх, уходящий, как только шасси самолета коснутся посадочной полосы. Собственная кожа становится тюрьмой, и этот страх следует за тобой, куда бы ты ни отправился. Ты ходишь взад-вперед. Ты прячешь мысли от окружающих. За один раз можешь запихнуть в себя два килограмма мороженого. Скрежещешь зубами во сне. Каждая ошибка, каждый промах в твоей жизни, неважно, сколько раз ты уже раскаялся и признал свою вину, воссоздают себя, и вновь и вновь свербят длинной иглой в сердце, как только ты открываешь глаза утром.

Вот почему бывалые зэки говаривают, что все мы отбываем срок — и где бы ты это ни делал, срок останется тем же.

А когда крышу у тебя наконец-то сносит, ты понимаешь, что мороженое — это лишь ущербный суррогат, которым ты пытался заменить старое доброе «оторвемся и да всех их к чертям собачьим, мать их так», и что ничто не заменит тебе старого друга Джека Дэниэлса на четыре пальца в наполненном молотым льдом стакане, с пивком вдогонку, или, может быть, даже с косячком или парой-другой колес, способных раскрасить яркими красками любой, даже самый темный подвал.