Loading...
Изменить размер шрифта - +
Вы неплохой юрист, вам бы вернуться к этой работе. Заявление об отставке передайте любому из секретарей. Для остальных же, как и для меня, это было уроком. Сделаем выводы и… будем работать дальше.

    Никто не смотрел на Окунева, уважительные взгляды на мне, теперь я для всех еще и политик, точно рассчитавший, что пройдем по лезвию ножа, но все видели, как Окунев поднялся, бледный и с дрожащими губами, пытался заговорить, но не смог, сгорбился и пошел неверной походкой к двери. Он шел очень долго, секретарь услужливо распахнул дверь, Окунев задел плечом косяк, вывалился с таким усилием, словно рвал сотни незримых нитей.

    – Продолжим, – сказал я. – Продолжим.

    В обеденный перерыв Чазов подошел к нашему столу, присесть отказался, его внимательный взгляд прошелся по мне, как луч лазера.

    – Несмотря на ранения… выглядите очень хорошо… Но все-таки зайдите ко мне…

    Я впервые за последние дни прислушался к внутренностям. Тугой холодный узел, постоянно терзавший меня уже где-то с пару месяцев, развязался, а холодная льдина в груди растаяла, испарилась.

    – Все болезни от нервов, – напомнил я ему. – На победителях заживает все быстрее, верно?

    – Лишь бы не слишком много ран, – сказал он.

    – Лучше раны, чем пролежни, – ответил я. – Раны России зализывать не впервой.

    Вечером, когда все разошлись, я лежал на привычной кушетке, протертой моим задом, спиной и локтями, а Чазов долго сопел, то рассматривал листки, еще хранящие запах краски цветного принтера, то поворачивался к экрану, там проплывают, повинуясь движению его пальцев, мутные пятна рентгеновских и прочих снимков, возникают трехмерные изображения легких и прочих органов, из которых я узнал только сердце, а остальное вообще странное, никогда бы не подумал, что такое во мне, как будто марсианин какой или динозавр. На некоторых снимках пятна, иногда зловеще черные, иногда неприятно серые, чаще – цветные, но ведь и гангрена сияет всеми цветами радуги, так что, возможно, черное надежнее…

    – А как вы сами-то чувствуете? – осведомился Чазов осторожно.

    – Никак, – ответил я честно.

    – То есть?

    – Некогда, – ответил я. – Некогда мне чувствовать себя. Надо чувствовать, что в мире деется. А там драка нешуточная, хоть все с улыбками и говорят о дружбе. Только успевай уворачиваться, и так половину зубов вышибли… А что во мне не так? Вы в прошлые разы намекивали, что хуже быть не может… Неужели может?

    Его прищуренные глаза не отрывались от экрана. Снимки сменялись все чаще, пошли в обратном порядке, некоторые Чазов просматривал по нескольку раз, сравнивал с другими, хмыкал, морщился, сопел, хмурился.

    – Вот этого я не люблю, – сказал он наконец брезгливо. – Наука должна быть наукой!.. Все должно подтверждаться экспериментально, или это уже не наука, а то, что нам подносят с экрана жвачника. И у каждого независимого исследователя должен получаться тот же результат. Если этого не будет, это шарлатанство, если говорить прямо, без дипломатии.

    – Вы о чем? – повторил я.

    Он наконец повернулся в мою сторону. Цепкий взгляд ощупал меня с головы до ног, я чувствовал осторожное надавливание в местах, где он задерживал внимание.

    – Вы здоровы, – ответил он, мне почудилась в его строгом голосе досада. – И язва бесследно… но я проверил, была, была!.

Быстрый переход