Эллери похлопал по плечу безупречно одетого английского джентльмена.

— Поскольку здесь, кажется, публичное представление, — сухо произнес он, — то, надеюсь, вы не будете возражать, если я войду?

Джентльмен вздрогнул, покраснел, кто-то издал испуганный возглас, и все виновато попятились от дверей.

— Пвошу пвощения, но мистэу Войл…

— А, Лаудербек! — догадался Эллери. — Ведь вы Лаудербек, правда?

— Он самый, сэу, — сдержанно ответил Лаудербек.

— Счастлив заметить, — сказал Эллери, — что ваша чопорная английская лояльность к хозяину замешана на вполне человеческом чувстве любопытства, и ничего общего не имеет с привязанностью, например, мастифа или болонки. Пропустите-ка меня, Лаудербек!

Эллери вошел в комнату современного барона, приготовившись ко всему; тем не менее, он слегка оцепенел от неожиданности. На крышке огромного пианино в позе туриста у лагерного костра сидела Бонни Стьюарт, взором разъяренной тигрицы глядя в невозмутимо-мирное лицо своей матери. В другом конце комнаты сидел Джек Ройл, потягивая коктейль, тогда как его сын нервно мерил шагами пространство перед камином, хлопая руками по бокам, словно возбужденный пингвин.

— …не вынесу этого! — простонала Бонни, обращаясь к матери.

— Чего именно ты не вынесешь, моя крошка?

— …такая сногсшибательная новость! — восклицал Тай. — Отец, ты в своем уме? Это… это же предательство!

— Напротив: именно сейчас я вернулся к здравому смыслу, Тай. Блайт, я люблю тебя!

— Я люблю тебя, Джек!

— Мама!

— Отец!

— О, это немыслимо!

— …что ноги моей не будет в этом доме! — рыдала Бонни. Блайт поднялась с круглого табурета у фортепьяно и с мечтательным отрешенным выражением направилась к своему жениху. Бонни спрыгнула с крышки пианино и последовала за ней.

— Ради тебя я нарушила клятву! О, мама милая! Ни за какие блага мира не поступила бы я так, но Клотильда сказала, что ты пошла сюда, к этому… к этому человеку, и я…

— Неужели тебе так уж необходимо жениться на ней? — умолял Тай. — Спустя столько лет? Посмотри, сколько женщин могли бы быть твоими!

— Дорогая Блайт! — Джек Ройл тоже встал со стула, его сын не отставал от него. Эллери, не замеченный никем, наблюдал за ними широко раскрытыми глазами, сделав про себя вывод, что вскоре им, очевидно, понадобится некий регулировщик движения. Пути их перекрещивались и расходились, но столкновения каким-то чудом не происходило, несмотря на отсутствие дорожных знаков.

— …достаточно взрослый, чтобы самостоятельно строить свою жизнь, Тай!

— Из всех женщин на свете…

— Для меня существует только одна, — Джек заключил Блайт в объятия. — Двое против целого мира, да, дорогая?

— Джек, я так счастлива!

— О Господи!

— …после всего того, что ты о нем говорила, мама, мне кажется, тебе должно быть стыдно…

— Бонни, Бонни! Мы уже твердо решили. Мы были глупыми…

— Были? — взмолилась Бонни, подняв глаза к потолку. — Вы и сейчас дураки!

— Кто дурак? — встрепенулся Тай.

— О, на воре шапка горит!

— Ты бы лучше попридержала свой язычок!

— Она моя мама, и я люблю ее, и не желаю видеть, как она жертвует жизнью и судьбой ради отца такого смазливого, ни на что не годного, презренного турка!

— И это говоришь ты, со своей слабостью к аргентинским игрокам в поло?

— Тай Ройл, я сейчас опять надаю пощечин по твоей гнусной физиономии!

— Попытайся — и клянусь, что выдублю твою очаровательную кожу, в том числе на месте, на котором ты сидишь!

— Тай…

— Бонни, милая…

— О, привет, Квин! — заметил, наконец, Эллери Джек Ройл.