А я не погиб. Да и с какой стати?

- Мы думали, ты взорвал себя вместе с "Винным Приютом".

- Что-о? - Морг от души рассмеялся. - Чтобы я да себя взорвал? Думаешь,

я собирался совершить какой-нибудь проклятый подвиг?

Старик лежал теперь  удобнее,  опершись  на  корму  снежной  лодки.  Он

оглядывался вокруг с сияющими глазами.

- Все как было, - проговорил он. - Я почти забыл, как  выглядят  цвета.

Ты видел когда-нибудь такую зелень, как эта, а. Горилла?

Он  указал  пальцем  на  гигантскую  разветвляющуюся  колонну,  которую

называл деревом, на спутанную массу ветвей на фоне бездонного неба.

- Этот цвет - самая сущность жизни... К черту все ваши  снежные  лодки,

склады продовольствия, ходы во льду и ваши крысиные норы; всю эту  черноту

и серость, сделанные людьми. Даже все оттенки  серого...  Мертвое  мясо  -

красновато-серое,  лед  в  туннелях  -   голубовато-серый;   все   создано

Человеком, и все мертвое... А это дерево - живое, оно  зеленое  и  создано

Богом.

Горилла поглядел на дерево.

- В этом вся разница - между жизнью и смертью, между зеленым и серым. Я

гляжу вокруг и чувствую себя так,  будто  много  лет  пробыл  мертвым;  но

теперь я опять живой, ведь у меня опять все то, что я тогда оставил здесь.

Но голос Старика ослаб. Горилла опустился на  колени  и  обнял  его  за

плечи.

- Останься тут, Горилла, - говорил Старик. - Где-нибудь близко есть еще

люди; место подходящее. Хорошие люди. Ты найдешь себе жену,  будешь  здесь

жить. Не будешь больше ютиться в  норе,  а  построишь  дом  среди  зеленых

деревьев под голубым небом.

- Почему ты споришь сам с собой, Старик? - удивляясь, спросил  Горилла.

Он поглядел на  деревья  и  снова  перевел  взгляд  на  лежащего  в  лодке

человека.

- Достань семена из магазинов,  засыпанных  снегом,  и  вырасти  овощи:

морковь, горох, бобы, лук, сладкую кукурузу. А вокруг дома  посади  цветы:

оранжевые бархатцы, алые розы, люпин и много других...

Но Горилла думал сейчас о Кокарде, как будто больше думать  было  не  о

ком; о Кокарде и Прутике. Он подозревал, что эти двое  никогда  не  смогут

покинуть колокольню.

- Окружи себя жизнью, и твоя собственная жизнь будет  полнее  и  слаще,

ибо ты не для того рожден на свет, чтобы ютиться в норе.

Старик умолк и принялся внимательно наблюдать. Горилла проследил за его

взглядом и увидел на фоне неба небольшое животное, бегающее в ветвях.

- Они все здесь, -  радовался  Старик.  -  Все  звери,  и  птицы  тоже,

наверное. И я здесь, и ты. Горилла...

В глазах Гориллы стояли слезы: слезы сожаления о том,  чего  он  должен

расстаться со Стариком, и о том, что глаза Старика видят то, что он видеть

не может.

Болезнь, поражающая глаза тех, кто проводит  дни,  охотясь  на  снежных

равнинах, называется  засветкой.  После  долгих  дней,  проведенных  среди

слепящей белизны, в конце концов наступает такой момент,  когда  не  нужно

щуриться  от  яркого  света,   потому   что   глаза   полностью   к   нему

приспособились.

Горилле было пятнадцать, когда голубое небо стало серебряным, а красные

шпили церквей - черными.