– Я бы не возражала.

– Я не думал, что вам понравится, мисс, если я зайду без приглашения. Если вы понимаете, о чем я.

– Дэйви, – предостерегающим тоном проговорила Мэри.

Он покраснел.

– Ну ладно, скажем так, на чуток заглянул, – признался он. – Но там было темно, и я ничего не увидел. Вниз не спускался.

Конни взглянула на отца. Ярость и стыд, вечно написанные у него на лице, когда он бодрствовал, исчезли. Пока что он спал спокойно. Весь в синяках, усталый, но на короткое время освободившийся от мучивших его тайн. Жертва он или кузнец собственных несчастий – этого Конни еще не знала. Но, как сказал Дэйви, времена изменились.

Почему именно сейчас?

Может быть, Гиффорд что-то искал там? Или что-то прятал?

Конни встала.

– Хочешь посмотреть как следует?

Глаза у мальчика широко распахнулись.

– Сейчас?

– Мой отец не проснется еще по меньшей мере несколько часов. Мэри за ним присмотрит.

– А если проснется, мисс? – с тревогой спросила Мэри.

– Мы ненадолго.

– А не слишком темно, ночью-то? – спросил Дэйви.

Конни улыбнулась.

– Фонарь возьмем. Тебе не обязательно идти, если не хочешь. Можешь остаться здесь.

Дэйви поднялся с пола.

– Нет, я пойду. Как вы думаете, что вы там найдете, мисс? Что вы ищете?

– Не знаю, – снова сказала Конни. – Но надеюсь, что пойму, когда увижу. Как ты сам сказал, Дэйви, без причины мой отец туда бы не пошел.

– Я принесу фонарь.

Коттедж «Фемида». Апулдрам

Брук постучал. Никто не ответил, не поприветствовал его. Никто не спросил его имени, но дверь открылась.

Он быстро закрыл ее за собой и шагнул вперед – лицом прямо в черную занавеску, задернутую перед ним. Раздраженно отодвинул ее и вошел в маленькую прихожую.

Он нахмурился. Странно, что его до сих пор никто не встретил. Он был удивлен, что Уайт не устроил все как следует и что его самого здесь нет. И в то же время Брук ощущал, что все его чувства – зрение, обоняние, осязание – начинают воспринимать окружающее как приятный шок.

Сотни крошечных огоньков свечей, расставленных на всех поверхностях. Они отражаются в красной напольной плитке, в зеркале, пляшут на стенах и на низком потолке. Запах ладана от двух горелок на подоконнике, шипение и треск граммофона, играющего в другой комнате. Воздух был горячим и сухим. У Брука стало покалывать кожу от предвкушения.

Прямо перед ним был узкий лестничный пролет, вьющаяся полоска красного бархата вела наверх, в темноту. Две деревянные двери с защелками слева и справа, обе закрыты. Прямо впереди была еще одна тяжелая черная драпировка, вроде тех, что вешают за кулисами в театре. Она наполовину скрывала еще одну дверь.

Затем откуда-то донесся звук женского голоса. У Брука перехватило дыхание. Сердце, казалось, отсчитывало секунды в такт высоким напольным часам. Хотя он никого не видел, теперь он был уверен, что здесь, рядом, есть люди. Он улыбнулся, гадая, где же прячется Уайт, но не стал окликать его. Не хотелось все испортить. Он надеялся, что сейчас начнется игра – какая-нибудь серия заданий или вопросов, на которые нужно ответить, прежде чем его допустят к остальным, – и это вполне отвечало его ожиданиям.

Он любил побороться за свою награду.

Стоя в ослепительно освещенном зале, Брук различил за благовониями другие запахи. Пьянящий, знакомый аромат духов и желания, дамских снадобий и порошков. Парижский будуар, как он себе его представлял, здесь, в лесах Апулдрама.

Когда глаза привыкли к дрожащему свету, Брук заметил, что на деревянном столике у подножия лестницы стоит серебряный поднос.