А вот и нет! — возразил голос сомнений и неуверенности. Расплата еще только ждет тебя. Ты думаешь то, что случилось в той же гостиной почти два месяца назад, останется безнаказанным, так просто сойдет тебе с рук?

Значит… значит, это все же я спустила курок?

А кому же еще было это сделать? Более того, кому это было выгодно?

Кто мог сделать, не знаю, а вот кому выгодно… Она усмехнулась, выпила еще немного вина и сама себе ответила: да Кристин, конечно, кому же еще.

Эй-эй, не пытайся свалить все на Крис, строго одернул ее внутренний голос.

Но я не могла сделать этого! Я не могла застрелить их! Я и стрелять-то не умею!

Может, и не умеешь, но не надо быть снайпером, чтобы попасть с трех шагов в цель. Тем более что и попадание было не из точных. Сколько Лайонел промучился с нанесенными ему ранами? Ну-ка, дорогая, вспомни, сколько раз ты представляла себе эту сцену? Сколько раз мечтала, как подкрадешься к нему, когда он развлекается с очередной шлюхой, с пистолетом, заранее снятым с предохранителя, чтобы не делать этого в последнюю секунду и не вспугнуть жертву, и медленно-медленно, наслаждаясь каждой секундой, спустишь курок? Потом еще раз, и еще, и еще, пока не закончатся патроны… А теперь, когда сделала то, о чем мечтала все эти годы, пытаешься спрятаться за чьей-то спиной? Обвинить другую в преступлении, совершенном тобой?

Нет! Ничего я не пытаюсь! Я даже не знаю, как все было, не уверена, я ли выстрелила в них или нет, а уже несу наказание! Сижу в одиночной камере удушающего безмолвия и гнетущей тишины. Не думаю, что другая, в настоящей тюрьме, окажется намного хуже. Или вечное забвение… Медленный переход из мира терзаний и скорби в светлое царство покоя — это скорее не наказание, а избавление…

Да, верно, избавление, думала Вирджиния. Наконец-то все закончится раз и навсегда — все эти муки, сомнения, неуверенность и боль… И надо ли ждать так долго, участвовать в непристойном фарсе процесса, в котором не можешь быть не только активным участником, но даже полноценным наблюдателем. Какая ирония: не услышать пылкой речи прокурора, расписывающего твои преступления ярчайшими красками и требующего смертного приговора, не знать, с какими трогательными словами защитник обратится к присяжным…

О да, избавление, насмешливо подтвердил голос неспокойной совести. Но заслуживаешь ли ты его? А главное, есть ли у тебя право на такой легкий выход? Подумай о долге, об обязанностях…

А о чем же я, черт побери, думала четыре с половиной года? Ради чего терпела этого подонка? Только ради того, чтобы сдержать данное отцу обещание. Впрочем, даже если бы и не оно, разве я смогла бы бросить на произвол судьбы беспомощное, беззащитное существо?

Нет, никогда!

О, папа, дорогой мой, почему ты не послушал меня, почему женился на Лесли? Почему…

Стоп! — оборвала она себя. Туда не ходи, это болезненно и бессмысленно. Вспомни лучше, что вечером приедет мистер Бернштейн, и попытайся встретить его чем-то еще, кроме уже в зубах навязшего «К сожалению, я пока не смогла вспомнить ничего нового».

Итак, вернемся снова в двадцать восьмое сентября. Я приехала домой около двух на такси — моя машина в ремонте — и сразу поднялась к себе. Прошла в ванную и пустила воду. У Габриэллы был выходной, а постоянную прислугу муж выгнал со страшным скандалом примерно месяц назад, так что звонить и приказывать было некому. Я быстро сбегала в кухню, сделала пару сандвичей и достала из холодильника бутылку кока-колы. Отнесла все это в спальню, разделась, полежала в ванне, понежилась, вымыла голову.