Изменить размер шрифта - +
Поскольку в тот момент я не мог себе представить человека более усталого, нежели я сам, то воспользовался добротой купца и сел, положив свою тяжкую ношу на скамью подле себя. И, сидя там, наслаждаясь прелестями прохладного ветерка и благоуханного воздуха, я услышал не менее прекрасную музыку, доносящуюся из ворот вместе с изумительными голосами множества диковинных птиц.

На этот раз, должен признаться, мне стало любопытно, как же выглядит дом моего благодетеля, так что я поднялся и просунул голову в изрядное отверстие среди завитушек кованых ворот.

От увиденного по ту сторону дыхание замерло у меня на устах и дух мой воспарил. За воротами находился зеленый сад, полный цветов, и всяческих растений, и плодоносящих деревьев, некоторые из них были мне знакомы, но куда большую их часть я никогда не видал прежде и предположил поэтому, что они собраны сюда со всей земли. И там, среди цветов и кустов, находилось множество гостей, чьи малейшие пожелания исполняли слуги и рабы, даже самые последние из которых были в одеждах из отличного шелка. Стены были завешаны богатыми гобеленами, а по всему саду расставлены столы и скамьи, сверкавшие так, словно были из чистого золота; они, как мне представлялось, могли бы стать украшением дворцов величайших султанов.

Конечно, я еще не упомянул о дивных ароматах жареного мяса и прекрасных вин. Все это в целом было вполне ошеломительным и подвигло меня на размышления о той разнице в положении, с которой сталкиваются люди при жизни, и о том, как, мудростью Аллаха, этот восхитительнейший из садов может созерцать некто вроде меня, столь разгоряченный, столь взмокший, усталый и покрытый грязью городских улиц, беднейший из бедных.

И вот, в таком задумчивом настроении, я решил спеть песню, чтобы облегчить себе путь. И старательно затянул фальцетом:

Потом, как учил меня отец, после коротенького припева из «уди-уди, шебанг-шебанг», я принялся за второй куплет:

После краткого перерыва на «уди-уди» я приступил к третьему куплету:

— О, правда? — пропищал тоненький голосок где-то на уровне моего пупка.

Я осторожно глянул вниз, стараясь не удавиться среди завитков замысловатой кованой решетки, в которую была просунута моя голова, и увидел ребенка, но какого ребенка! Хотя он, скорее всего, был кем-нибудь из слуг, одет он был в тунику, краги и тюрбан цвета полуночного неба, а на пальцах у него было восемь колец, и каждый золотой ободок был украшен самоцветным камнем.

— Прошу прощения, если я оскорбил… — начал было я, несколько шокированный этим вторжением в мое мирное песнопение.

— Что думаю я, не имеет здесь значения, — ответило дитя с достойной восхищения прямотой. — Важно то, чего желает господин, а он желает певца.

— Меня? — переспросил я, слишком пораженный, чтобы подумать, что столь хорошо одетый слуга может обращаться к такой скромной персоне, как я.

Дитя подавило зевок.

— Это ведь ты голосил здесь, верно? Или я слышал соловья-удавленника?

Представляете, этот ребенок сравнивал меня с соловьем!

— И ему понравилось мое скромное пение? — смиренно осведомился я.

— Вкусы моего господина необъяснимы, — важно согласилось дитя. — И все же он велел, чтобы ты зашел. Ты откажешься выполнить его просьбу?

За долгие годы жизни в Багдаде я усвоил, что за подобным вежливым вопросом зачастую может последовать куда более настойчивая просьба, возможно сопровождающаяся появлением крепких рабов с острыми ятаганами. Памятуя об этом, я с готовностью согласился.

— Но, — все же осторожно добавил я, — песня моя не была завершена.

— Да, да, — ответило дитя, казалось, с возрастающим нетерпением. — Ты не успел перейти к самому важному, последнему, воодушевляющему куплету, где говорится про других, которые, может быть, и жалуются, но это не относится к тому, кто, подобно тебе, исполнен глубочайшего почтения к Всевышнему.

Быстрый переход