— И у него не было потницы?

— Нет, Бог миловал.

Конечно же, мне не была безразлична судьба Генри, но с того мгновенья, как я увидела Джона, я не могла больше ни о ком другом думать и заботиться. Я натирала его тело мазью, которую дала мне Перегрина и в которую входили патока, полынь, розовая вода и старое проверенное средство — пилюли Разеса. Я прикладывала ему к вискам компресс из сока листьев маргаритки, чтобы унять головную боль. Я пыталась не давать ему спать, помня указания из письма короля к Анне. Я старалась накормить малыша пареной репой, потому что считалось, что это блюдо придает сил и способствует быстрейшему выздоровлению, но он только выплевывал куски репы и плакал. В конце концов я сдалась.

Час за часом сидела я у постели Джона, успокаивая его словом и улыбкой, напевая ему песенки, молясь за него, в надежде, что в моем присутствии ему делается хоть чуточку полегче. Время от времени к нам заглядывала Перегрина, и я поражалась тому, как, не ведая усталости и не падая духом, она ухаживает за всеми, кто оказался на ее попечении, отводя от нас всеми силами смертельное поветрие.

— Как вам только удается не заболеть? — спросила я ее. — Что охраняет вас от заразы в то время, когда многие другие становятся ее легкой добычей?

— Почему же охраняет? Я была больна, как и остальные, но я поправилась.

— Господь пощадил хозяйку этого дома, — заметил Уилл, — чтобы помочь малым сим.

Невзгоды и лишения этих дней сблизили нас с Уиллом, как никогда, и я часто обращалась к нему за утешением и поддержкой. Он крепко обнимал меня, я склоняла голову к нему на грудь, закрывала глаза и думала о том, как же благодарна я ему за его любовь. Мы вместе сидели у постели Джона, а когда малыш засыпал — несмотря на все наши старания, — мы помогали Перегрине чем могли: кормили больных детей, мыли их, когда их приводили добрые люди (многие были с ног до головы покрыты грязью, потому что спали в канавах во время своих одиноких странствований по окрестностям) и обряжали их мертвые тела в саваны, когда надеяться больше было не на что.

Я делала, что могла, и оплакивала ушедших. Мы с Уиллом оплакивали их вместе, а потом утешали друг друга.

Как-то раз Уилл подошел ко мне, сел рядом и нежно провел пальцем по моей щеке.

— Ты не жалеешь, что приехала сюда, моя дорогая Джейн?

Я покачала головой.

— Нет, — прошептала я. — Я не жалею ни о чем. Ведь я здесь с тобой.

После этих слов я поцеловала Уилла в щеку и сказала:

— Это место наполнено любовью и заботой, возвышающей наши души.

Поместье Перегрины было больше чем приютом — его обитатели стали чем-то вроде одной большой семьи, объединившейся перед лицом недуга. Дети поддерживали друг друга, не ссорились и не дрались, как бывает только в очень дружных семьях. Всех нас сплотила необходимость, и еще — бесконечное милосердие той, которая нас приютила.

Я спала на жестком полу рядом с набитым соломой тюфячком Джона и пыталась не замечать того, что, похоже, сама заболела. Правда, по всем признакам у меня была не потница, а обычная лихорадка, и уж она-то никак не должна была убить меня. Однако чувствовала я себя из рук вон плохо: голова болела, желудок сводили такие спазмы, что он не принимал ничего, кроме жидкого супчика. Вдобавок ко всему ломило все тело — и мышцы, и кости. Только бы не свалиться в горячке!

Я следила, не проявятся ли в поведении Уилла свидетельства телесной или душевной слабости, но он, как и Перегрина, казалось, не ведал усталости. Каждый его день был заполнен заботами, спал он совсем мало и посвящал все время детям, стараясь облегчить им страдания и поддержать в трудную минуту, чтобы они с новыми силами могли противостоять болезни.

На четвертый день моего пребывания в Уолдрингэме я поняла, а вернее почувствовала, что моему маленькому племяннику недолго осталось.