— Разве вы больше араб, чем европеец? — она взяла финик и надкусила. — Я начинаю думать именно так.

— А разве вы больше женщина, чем святая? Я начинаю бояться.

— Вам трудно понять, что я играю несвойственную мне роль. Тут все такое чужое. Вот вы смеетесь надо мной, а мне, действительно, стоит больших усилий держаться так, словно меня всю жизнь баловали и исполняли каждую мою прихоть. — Губы Жанны дрогнули, она поспешила перевести взгляд на бабочку, трепещущую над цветами дыни. Напуганная юная девушка, не знающая, как себя вести с опытным темпераментным мужчиной, она робела и терялась, такая же уязвимая, как бабочка, зацепившаяся крылышком за лепесток.

— Неужели вам нисколько не забавно играть роль чьей-то возлюбленной? — последовал насмешливый вопрос. — Но тогда вас должны страшить всякие перемены к лучшему в вашей судьбе.

— От хорошего потом очень трудно отвыкать, дон Рауль.

— Что ж, тогда придется вплотную заняться поисками для вас богатого и снисходительного мужа, чтобы, когда мы расстанемся, вы снова не попались в силки очередной Милдред.

— В самом деле? — Жанна рассмеялась, но почему-то ей стало обидно и больно. — Думаете, для брака главное — богатство? И вообще, может, мне хочется чего-нибудь совсем другого.

— Чего же, если не секрет?

Он явно подталкивал ее к ответу, лежащему на поверхности, но она не попалась в ловушку.

— Может, я собираюсь открыть чайную или выучиться на косметолога. Вчера в салоне я словно оказалась в другом мире.

Дон Рауль улыбнулся такому ответу и откинулся на спинку плетеного кресла; Жанна исподтишка любовалась его открытой улыбкой, сильной загорелой шеей, выглядывавшей из-под расстегнутого воротничка рубашки, ей нравилась даже его манера держать сигарету.

— Но ведь вы, chica, можете и влюбиться, к своему собственному удивлению. Любовь поражает самые неуязвимые сердца и толкает людей на странные поступки. Что станет с чайной, если вы до потери сознания влюбитесь в кого-нибудь?

— Вот когда это случится, тогда и придет время все обдумать. Милдред всегда говорила, что мне на роду написано оставаться старой девой, и, кстати, многие робкие и застенчивые люди вступают в брак по расчету, а не по любви.

— А вы очень застенчивы?

Жанна избегала насмешливого взгляда испанца и с отчаянием думала, что беседа переходит в опасное русло. И вообще, с его стороны нечестно было заводить этот разговор; он словно задался целью выведать все тайные и даже самой девушке не очень ясные мечтания ее юной души.

— А Хойоса была застенчива? — укрылась она за вопросом. — Если нет, то вашей бабушке предстоит удивиться перемене, когда мы встретимся.

— Принцесса знала Хойосу маленькой девочкой. Вас не пугает, сеньорита, что столь молоденькую девушку, как она, выбрали для такого мужчины, как я?

— Я… не знаю даже, как и ответить на ваш вопрос, дон Рауль.

— А я не сомневаюсь, что знаете, сеньорита. — Сжимая крепкими пальцами цветок мальвы, он медленно обрывал лепестки, неотрывно глядя при этом на Жанну. Она сняла жакет, и оголенные плечи матово поблескивали в тени зарослей. На тонком запястье висела золотая цепочка с рыбкой-амулетом. — Помните, вы говорили, что можете понять девушку, которая меня испугалась? Испугалась чего, интересно знать? Моего гнева?.. или моей страстности?

— Думаю, вашей жестокости… нетерпения по отношению к женщине, — смело заявила Жанна.

— А вы бы тоже от меня сбежали?

Она наблюдала, как падают на землю смятые лепестки, вспомнила восхищение испанца цветами, взгляд, которым он всегда заставлял других подчиняться его воле.