Когда мы вернулись домой, впервые за долгое время зазвонил телефон. Звонил он крайне редко. На этот раз нас отыскал саксофонист, знакомый Билла из «Беар Куортет», который сделал неплохую карьеру в континентальной Европе. Саксофонист возглавлял квартет с пианистом-алкоголиком и хотел, чтобы Генри поиграл в паре концертов — или «гигов», как говорят среди музыкантов, — в выходные, в «Фэшинг». Генри поблагодарил за предложение, но сказал, что занят. Ему надо было репетировать свои собственные произведения.

Я не мог понять, почему он отказался, а объяснять он не собирался. Это было его личное дело, мне оставалось лишь смириться с фактом. И все же вид у Генри был крайне довольный: он востребованный пианист, который вынужден отказываться от приглашений.

В полумраке нашей квартиры царила атмосфера подавленности, и я мог лишь предположить, что неприкаянная душа Лео посещала наше жилище в отсутствие физического тела. Во всяком случае, наша удрученность не имела отношения к деньгам: мы не роскошествовали, но и не нищенствовали. Дело было и не в холоде: мы приспособились регулярно топить печь, спать в пижамах и с грелками и сутки напролет ходить в кофтах «Хиггинс». Работа также не вызывала тревоги: мы вновь погрузились в блаженную какофонию из треска пишущей машинки и надтреснутых аккордов рояля.

В жизни Генри замаячила светлая полоса: он связался с театром «Сёдра» и предварительно заказал зал на вечер среды в начале мая. Дирекция тепло отреагировала на предложение о фортепианном вечере. Генри Моргану оставалось лишь запустить механизм: составить репертуар из «Европа. Фрагменты воспоминаний», напечатать программу и разослать стильные приглашения культурной элите. Я немедленно вызвался продать, по меньшей мере, двадцать мест в партере. Перед композитором открывались прекрасные перспективы, не было ни малейшего повода для пессимизма. Но в глубине души Генри тревожился.

Дошло до того, что однажды мартовским утром он отказался вставать. Выйдя в кухню, где Генри каждое утро в семь накрывал монументальный завтрак, я обнаружил пустую клеенку. Сам повар лежал в постели: он не спал, но был абсолютно апатичен.

— Не буду сегодня вставать, — сказал он. — У меня жар, мне плохо.

Я подошел к кровати и потрогал его лоб: он был холоднее фонарного столба, к которому морозным зимним днем прирастают языком любопытные дети.

— Надо позвать доктора Гельмерса, — сказал я. — Дело серьезное.

— Правда? — переспросил Генри, прижав руку ко лбу. — Может быть, все не так страшно?

— Лучше проверить, в любом случае, — ответил я и с ухмылкой отправился за термометром на жидких кристаллах.

Генри изо всех сил прижал чудесную полоску ко лбу, и та, разумеется, показала меньше тридцати семи. Генри расстроился и мгновенно успокоился.

— Ничего страшного, — повторил он. — Это просто ревматизм.

— Может, тогда лучше встать? В постели тело каменеет.

— Единственное, что мне поможет, — это женщина.

— Поезжай к Мод.

— Легко сказать. У нее есть другой…

— А больше никого нет?

— Мне лучше затаиться. Во всей Европе не найдется женщины, которой я нужен в таком состоянии. Даже Лана из Лондона исполнилась бы презрения.

Я не стал спорить. Ему хотелось валяться в постели и жалеть себя, как маленькому ребенку. Я принес ему новые выпуски «Человека-паука» и «Супермена», а он съел завтрак до последней крошки: аппетит Генри не пострадал.