— Ежели Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею»…

Испытывал, значит, дьявол на Христе сладость власти и могущества.

Иисус же просто сказал:

— Не искушай Господа Бога Твоего!..

«Перенес тогда дьявол Христа на высокую гору. А был дьявол молодой и прекрасный, в дивных, пурпурных одеждах, в золоте и виссоне, словно царевич. Как / стали они на горе, — во всей утренней красе воссиял перед ними Иерусалим-город. Над ним сверкало небо, а дальше шли степи широкие. И на тех на степях — верблюды, лошади, коровы и волы, козы и ослы и всякий мелкий скот. И стояли там многие тысячи войска с золотыми колесницами, блестели копья и доспехи стальные, и всадники были на богато поседланных конях. А там подальше, точно зеркала покиданы по розовой степи, озера Есевонские небеса отражали, и подымалась там у ворот Баттраббима высокая башня Ливанская. А там, совсем далеко, подале, чем от нас до Криворожья, чуть мережил Дамаск — город богатый… А кругом, под горою, сады разделаны, каменные огорожи в клетку положены, цветы благоухают, гранатовые деревья алым цветом, как девки сережками, позавесились и горят, что огнями. А тут тебе, что пухом покрыта, виноградная лоза распустилась — и дух ото всего идет легкий и приятный.

И сказал дьявол Христу, искушаючи, ласково так сказал:

— Поклонись мне. Пади! И все это дам тебе. И сказал Христос:

— Господу Богу Твоему поклоняйся и Ему Единому служи!

И оставил тогда дьявол Христа и приступили к Нему Ангелы и служили Ему».

Так рассказывал дед Мануил. Он учил Ершова: «Но избави мя от лукавого». Хотел Ершов сказать эти слова и не мог. Била молотом знойная мысль, набатом звенела в ушах: «Сказки все это. Нету ни Бога, ни дьявола, а есть только ты сам. Бери, пока дают, — не зевай! Ступай в партию! Какой там лукавый! Просто умный и образованный человек!»

VIII

В большой избе было тесно и душно. Человек сорок толпилось в ней, не считая хозяина. Впрочем, хозяин, пожилой, бородатый крестьянин, меньше всего мог называться хозяином. Всякий распоряжался его добром и избою по праву военного постоя, по праву сильного… Жаловаться?.. Поди теперь, сунься, когда не стало Государя, а сбитое с толка начальство только руками машет: ничего мы не можем.

Дочку хозяйскую, четырнадцатилетнюю Аришу, совсем ребенка, толстый губастый Сисин, трубач, вчера на сеновал спать утащил. Отец кинулся, было, жаловаться: унтер-офицер Гордон только руками развел: не до тебя, мол, дед, и с дочкою твоею. Видишь ты, какое дело приключилось. Революция! Теперь все дозволено.

Сорок человек: тринадцать трубачей Кавалерийского полка, а остальные, кто их знает, откуда… Рослые, толстые, мордастые, на шеях шарфы накручены, кто без погон, кто об одном погоне, кокарды на папахах красным чернилом замазаны, на солдат не похожи. Галдят, шумят все сразу. Тут и нестроевые из полкового обоза, и санитары из летучек, и солдаты этапной роты, и радиотелеграфисты, и какие-то штатские, и красавец матрос гвардейского экипажа в черном бушлате с георгиевскими петлицами и алыми погонами.

Одни стояли на лавках, сделанных вдоль стен избы, дымили папиросами под самые образа, сдвинули на сторону лампадку, облокотились на иконы. Другие сгрудились на полу, где в углу над столом был раскидан музыкантский инструмент и кучею стояли пюпитры…

По избе сизым туманом плавал махорочный дым, и пахло сапогами, потом и луком. Лица у солдат были красные, распаренные, точно пьяные, но солдаты были трезвы.

Андрей Андреевич взобрался на стол и начал говорить…

Четыре долгих часа говорил он. Четыре долгих часа глотала толпа его слова, упивалась ими, смотрела в рот этому черному человечку на кривых ногах, потела, почесывалась и вздыхала.