— Мне больше ничего такого не надо, — сказал Эндерби. — Просто хочу свое дело сделать.

— Тоже верно. А, вон обмылок идет.

Робко вошел чернокожий мужчина, сперва ухмыльнулся, потом оглянулся, словно опасался преследованья. Он был в вязаной шапке, в каких-то пеленках длиной до колен, в плотном вышитом кафтане с пятнами от еды. Нес серую заштопанную дерюжную сумку. Изи Уокер сунул паспорт Эндерби в нагрудный карман рубашки, вытащил из заднего кармана длинных, но не мятых полотняных штанов бумажник.

— Это, — пояснил он Эндерби, — вроде как бы мой агент, Абу.

Чернокожий мужчина отреагировал на свое имя каким-то слюнотечением.

— Рублик на бублик, мой пахан всегда говорил. Под Галлиполи гигнулся, несчастный старый валенок. Это мне тетушка Полли рассказывала, что он так всегда говорил. Сам я его никогда не видал. Абу процент получает с каждой дрючки, севшей на крючок. Навар. — Этому самому Абу Изи Уокер отдал, как показалось Эндерби, не больше пятидесяти дирхемов. Потом взял дерюжную сумку и прогнал Абу, словно муху. — Ну, теперь, — сказал он, беря Эндерби под руку и выводя в пылающий масляными лампами и порочным весельем вечер, — пришла пора кускуса. Уважаешь кускус?

— Никогда не пробовал, — сказал Эндерби.

— Самый лучший стих Мосла Сагдена, — объявил Изи Уокер по пути в дымном свете среди корзин и лунных фруктов, — «Песнь дерьмоныра». Не знаешь, браток?

— Что такое, — спросил Эндерби, — дерьмоныр?

Моложавая женщина подняла паранджу, крепко плюнула в куриные кишки. Двое ребятишек, один без левой ноги, сильно щипали друг друга.

— Дерьмоныр — это типус, что чистит сортирные ямы. Ну, злоблаговоние у сортира такое, что за ярд с глузда съедешь, если помнить, куда ты нырнул. Поэтому он затыкает все дыры, как бы под водой, а потом выныривает дохнуть. Сечешь? — Старик в мятом тюрбане просеменил мимо, плаксиво распевая молитву небесным архангелам ислама. Изи Уокер начал декламировать:

— Неплохо, — одобрил Эндерби. — Хотя не так много смысла. — Смысла? В вашей поэзии чересчур много смысла, Эндерби. Архидьявол, размазавший истинное искусство в гнусное поп. Убить, убить, убить. Его совесть будет спокойна, что бы ни говорила юстиция.

Усатый мужчина с проступавшими из-под темного капюшона венами на голове хрипло окликнул Эндерби, указывая машущими руками на мальчиков в рубашечках, выстроившихся под фонарем перед его лавкой. Женщина сидела на корточках на ступеньке, деревянной лопаточкой снимала накипь с кипевшего на едком дровяном огне котла.

— Та самая выпивка, — рыгнул Эндерби, — что б это ни было, нехорошая мысль.

— Пошамаешь кускуса, почувствуешь себя мешком полосатых котов.

— Гра-а-ах, — сказал Эндерби. — Перфуитт.

— Роуклифф, — пробурчал зеленеющий Эндерби. — Теперь (эррррф) скоро.

Изи Уокер замер на месте, стряхнув вцепившегося в рубашку нищего, словно пепел.

— Роуклифф, говоришь, браток? Роуклиффа решил улепешить?

— Плагиатор, предатель (орррф), враг.

— Держит маленький пляжник. Какое-то «Акантиладо». Неподалеку от Рифа. Только его там нету. Сильно сметелился. На Скалу шарлатаны загнали.

— На Гибралтар? Роуклиффа? Он что, болен?

— Совсем кандык.