— Величайшего ума мальчик, — говорила Людмила Ивановна матери, навещая Аркашку в момент острой пневмонии, — только болеет часто. Скажите спасибо, что в век пенициллина живём — иначе бы труба! И знайте, — она понижала голос до шёпота, — он станет академиком! Или будет в правительстве сидеть!

Бэлла Абрамовна Гинзбург вздыхала, а у Аркашки перед глазами вставали плакаты членов Политбюро во главе со Сталиным, которыми были увешаны стены его ташкентской школы и расцвечены первые страницы учебников. Он буквально наяву видел, как Лёвка Фегин открывает литературу за третий класс и с тыльной стороны обложки между Молотовым и Ворошиловым обнаруживает его, Аркашкино, ушасто-лысую голову.

— А ты говорил, в ЦК — специально сделанные люди, — подденет Леночка из соседней девчачьей школы, — а вот он, Аркашка, сидел во дворе с нами, а теперь сидит там, — и возденет глаза к небесам, закатывая зрачки и являя миру тыльную сторону своего белейшего ока с сеточкой розовых сосудов.

Лёвка фыркнет, обмакнёт перо в чернила и начнёт с усилием рисовать на Аркашкиной фотографии очки, бороду и рога.

В этот момент Гинзбург ёжился и ощущал, как кожу на лбу и возле носа царапает раздвоенное перо, а чернила противно въедаются в поры. К вечеру на его лице возникала красная сыпь, по форме напоминавшая очки.

На этот раз Аркашку трясло. Он представлял, как тонет и захлёбывается в гуще испражнений, отплёвываясь и глотая отвратительную фекальную массу, которая наполняла желудок и лёгкие, как бочковое пиво папину военную флягу. Мама готовила что-то вкусное на керогазе. В комнату, постучав, попытался войти Гриша — красивый, статный мужчина, служивший, как и отец, военпредом на авиационном заводе. Он открыл дверь и споткнулся о раскладушку, на которой разметался Аркашка, перегораживая вход. Обычно раскладушку ставили поздно вечером, когда все ложились спать, и убирали с подъёмом. И лишь во времена Аркашкиных болезней её не складывали даже днём.

— Бэллочка, насыпь соли жмень, — обратился Гриша к матери, перешагивая через Аркашкино ложе, — а ты что, малой, опять киснешь? — подмигнул он пацану.

— Дядя Гриш, посиди со мной, — хриплым голосом попросил Аркашка, — мне страшно.

— Чего? — присвистнул Гриша.

— А ну всех начнут в туалетах топить? — Аркашка натянул одеяло до уровня глаз.

— О, началось! Тебя точно не утопят.

— Почему?

— Ты же отличник, октябрёнок, пионером вот-вот станешь, тебя-то за что?

— А его за что?

— Наверное, плохо учился, выгнали из комсомола, — предположил Гриша.

— Гриня, а правда, что слышно? — переспросила мать, протягивая ему соль в бумажном кульке.

— А я знаю? Поди, шобла бандитская порешила, перебежал дорожку кому-нибудь. Ранение у него ножевое в боку оказалось.

— Личность-то опознали?

— Да, отмыли, десять вёдер воды вылили, старлей из районной милиции вроде опознал — вор он, проходил по краже в доме Харузовых как соучастник, да не хватило улик, чтобы посадить.

Гриша подмигнул Аркашке и вышел в коридор, неровно стуча сапогами — осколки немецкого снаряда, раскроившие бедро, сделали его походку неустойчиво-раскосой.

За стеной послышались гортанное пение и смех — проснулась сумасшедшая Лида. Через десять минут из щелей потянуло чем-то горелым.

— О! Мишигине снова кашу сожгла, — вздохнула мать, — придёт тот день, когда она нас всех спалит, попомни моё слово!

У матери Лида всякий раз вызывала брезгливый страх: своим горящим безумным взглядом, рыхлым бесформенным телом, абсолютно белой прозрачной кожей и полным отсутствием бровей, да и вообще любой растительности на теле.