|
Подпрыгивая за ним на коротеньких ножках, Ухтищев чувствовал себя обязанным чем-нибудь успокоить Фому. Все, что Фома сказал и сделал в этот вечер, возбудило у веселого секретаря большое любопытство к Фоме, а потом он чувствовал себя польщенным откровенностью молодого богача. Откровенность эта смяла его своей темной силой, он растерялся под ее напором, и хотя у него, несмотря на молодость, уже были готовые слова на все случаи жизни, -- он не скоро нашел их. -- Э, батенька! -- заговорил он, ласково взяв Фому под руку. -- Так -- нельзя! Только что вступили вы в жизнь и -- уж философствуете! Нет, так нельзя! Жизнь -- для жизни нам дана! Значит -- живи и жить давай другим... Вот философия! А женщина эта -- ба! Да разве в ней весь свет уж так и сошелся клином? Я вас, если хотите, познакомлю с такой ядовитой штукой, что сразу от вашей философии не останется в душе у вас ни пылинки! О, за-амечательный бабец! И как она умеет пользоваться жизнью! Тоже, знаете, нечто эпическое. И красива, -- Фрина, могу сказать! И как она будет вам под пару! Ах, черт! Право же, это блестящая идея, -- я вас познакомлю! Надо клин клином вышибать... -- Мне совестно... -- угрюмо и тоскливо сказал Фома. -- Пока она жива -- я на баб смотреть не могу даже... -- Такой здоровый, свежий человек -- хо-хо! -- воскликнул Ухтищев и тоном учителя начал убеждать Фому в необходимости для него дать исход чувству в хорошем кутеже. -- Это будет великолепно, и это необходимо вам -- поверьте! А совесть, -- вы меня извините! Вы несколько неверно определяете, это не совесть мешает вам, а -- робость! Вы живете вне общества, застенчивы и неловки. Вы смутно чувствуете все это... и вот это чувствование принимаете за совесть. О ней же в данном случае не может быть и речи, -- при чем тут совесть, когда веселиться для человека естественно, когда это его потребность и право? Фома шел, соразмеряя шаги свои с шагами спутника, и смотрел вдоль дороги. Она тянулась между двух рядов зданий, походила на огромную канаву и была полна тьмы. Казалось -- ей конца нет и по ней медленно течет вдаль что-то темное, неиссякаемое, мешающее дышать. Убедительно-ласковый голос Ухтищева однотонно звучал в ушах Фомы, и хотя он не вслушивался в слова речи, но чувствовал, что они какие-то клейкие, пристают к нему и он невольно запоминает их. Несмотря на то, что рядом с ним шел человек, он чувствовал себя одиноким, потерявшимся во тьме. Она обнимала его и медленно влекла с собою, а он ощущал, как его тянет куда-то, и не имел желания остановить себя. Какая-то усталость мешала ему думать, в нем не было желания сопротивляться увещаниям спутника -- и чего ради сопротивлялся бы он?.. -- Живут однажды, -- говорил Ухтищев, упиваясь своей мудростью, -- и не мешает поэтому торопиться жить... Ей-богу, так! Да что тут говорить -- вы разрешите мне встряхнуть вас? Поедемте сейчас в один дом. |
