|
– Значит, ты видел! – заорал он. – Ты все увидел и придумал свою историю – так хитро! Признайся, и тебе будет легче: обещаю тебе скорый конец. Твоя история – сплошная ложь! Ложь, ложь! – Мсье, – проговорил Жан как мог спокойно, – я ничего не знаю о твоей жизни. Я рассказал тебе правду о своей. Вот и все. Фуггер еще покачался, пристально глядя на Жана, а потом воскликнул: – Попробуй только сказать, что не знал об этом! И он ткнул Жану в лицо свою правую руку. Она заканчивалась культей. Для человека в клетке наступило мгновение выбора. Фуггер так близко от его затекших рук! Схватить, вывернуть, сделать больно, заставить его откачнуть клетку к перекладине, вынудить взять ключ. Уже в дюжине сражений решительность и готовность воспользоваться шансом – любым шансом! – помогали ему выжить. «Ну же, – сказал себе Жан, – пользуйся и этим!» И в этот миг нерешительности он вспомнил другое перерубленное запястье, и это воспоминание помогло ему разглядеть в глубине безумных, сверкающих в лунном свете глаз Фуггера ту же боль, ту же мольбу, что он видел всего неделю назад в лондонском Тауэре. Жан медленно обхватил пальцами искореженную плоть и на секунду мягко удержал ее. Фуггер упал на спину, словно от удара, и снова застыл на куче. Он не шевелился, только по лицу у него струились слезы. В долгом молчании, которое нарушал лишь плач Фуггера, Жан гадал, не упустил ли он свою единственную возможность выбраться на свободу. Довериться милосердию безумца? О чем он только думал! Его отнюдь не успокоило то, что приглушенный плач сменился хриплыми, резкими звуками, которые могли быть только смехом. – О, Демон, милый! – смеялся Фуггер. – Это и впрямь такая хорошая история! И такая невероятная, что может быть только правдой! И смех смолк – так же неожиданно, как и начался. Фуггер сел, вытер лицо грязным рукавом и сказал: – Те люди, которые тебя сюда посадили. Они взяли руку королевы? – Да. – Почему? – Не знаю. Здесь говорят, что в останках есть сила. Если это так, то в этой руке ее должно быть очень много. – И кто ее украл? – Ты уже сказал, что одного называли архиепископом. Она предупреждала меня, что найдутся те, кто захочет использовать ее после смерти в своих целях. – Второй назвал его архиепископом. И это его очень разгневало. И я подумал: какие знатные гости! Вот тогда я и понял, что ты необыкновенный. – Архиепископ. В этом есть смысл. Ты знаешь откуда? – Нет. Но я слышал, что он упомянул Сиену. – А тот, второй? Офицер? – спросил Жан. – Я его не видел. Но по голосу я понял, что он – мой соотечественник. Немец. Но с юга. Наверняка один из этих проклятых баварцев. – Так. – Сквозь прутья Жан посмотрел на дорогу, по которой уехали всадники. – Я начинаю узнавать моего врага. – А я знаю моего, – сказал Фуггер. Он вскочил и снова просунул в решетку свою здоровую руку. – Что ты мне дашь, если я сейчас тебя освобожу? – Я дал тебе мою историю. Разве я не выполнил мою часть уговора? Фуггер снова разразился своим странным каркающим смехом, напоминавшим шуршание грубого пергамента. – Ты сказал – только если она мне понравится. |
