|
Кое-где растаяли почерневшие сугробы. И тут, и там из снежной каши образовались лужи, хотя до весенней капели было еще далеко. Два унылых двухэтажных здания у подножия современных высоток, в одном из которых расположился окрестный суд, а в другом — суд столичного района, выглядели как пережиток прежней, послевоенной, эпохи. Редкий гость в такую погоду рискнет пробираться в этакую глушь. Тем не менее бесчисленная взволнованная публика в промокшей обуви, собравшаяся на возобновленный судебный процесс в небольшом зале заседаний, потела от предстоящего накала страстей и мощно разогретых батарей. Ввиду отсутствия в местном суде гардероба как такового, родственники, зрители и просто сочувствующие или злорадствующие зеваки сняли с себя верхние одежды, положив их перед собой на колени, как на вокзале, и замерли в ожидании развязки дурно пахнущего бульварного романа.
В клетку с железными прутьями конвоиры доставили Кирсанова. Виктор Алексеевич в парадном коричневом костюме с желтым галстуком протер роговую оправу, сгорбившись, сел на скамью привычно, словно прирос, огляделся и тотчас покрылся испариной, потому как заметил в первом ряду в распахнутых пальто Лару и Ольгу. Он не мог вспомнить, сколько они не виделись. От стыда и мук проснувшейся совести, от переполнявшего волнения опустил глаза в пол, но через мгновение, переборов накатившее раскаяние, превозмогая усилия, убедил себя, что они более долго не встретятся, и смотрел на близких, не отрываясь, понимая, сколь много наделал ошибок и что роднее нет никого на свете. Лара слегка осунулась, глаза ее сквозили отшельничеством, но прическа в стиле каре была хороша. Ольга выглядела совсем взрослой, замерев в ожидании неприятностей. И дело было даже не в приличных обновках: завитые локоны до плеч, кулон на золотой цепочке, пушистый шерстяной пуловер говорили о том, что время тинейджеровского пирсинга с драными джинсами кануло в Лету. Раскрасневшиеся присутствующие зрители ахнули, когда открылась боковая дверь и конвоиры ввели Анну Сидорович, сопроводив ее в железную клетку с Кирсановым. Напротив, нисколько не удивляясь, Виктор Алексеевич, довольный и уверенный, пододвинулся к подсудимой поближе и громко сказал: — Анна Митрофановна! Верните деньги! Нельзя же забрать деньги и человека безнаказанно посадить в тюрьму! Что уж там сообщил Кирсанов в пятнадцати строках своего письма на имя генерального прокурора, доподлинно неизвестно, но теперь он на скамье подсудимых не был обречен на одиночество, да и обвинитель Яцко на процесс явился во всеоружии. — Обвиняемая Сидорович! — начал прокурор. — Вы подтверждаете, что присваивали средства от продажи сахара за наличный расчет? — голос широколобого невысокого блондина звучал грозно. Теперь ему было позволено изобличать. Анна Митрофановна потерла рукой у виска и слегка покачнулась. — Нет, я не забирала, там же есть тетрадь, с которой ксерокопию сделали, — с невероятным достоинством ответила она. Черное платье ее облегало, что, безусловно, подчеркивало безупречную фигуру, а воротник до самых ушей свидетельствовал о чрезвычайной скромности. — Ксерокопию же подделали! — сказал Яцко. — Нет, ксерокопию не подделали, — Анна Митрофановна ладонью активнее потерла у виска и схватилась за железный прут клетки. — Вы не забирали деньги? — Нет! Я же сказала! — Спокойно! Не надо нервничать! Ксерокопия черной бухгалтерии была подброшена анонимом не просто так! По заключению криминалистической экспертизы, здесь хорошо поработали с монтажом, дабы убедить следствие, что не брала Анна Митрофановна ни тысячу, ни сто пятьдесят тысяч долларов. Высокий суд! Прошу приобщить к изученным материалам заключение криминалистов. — Анна Митрофановна! Верните деньги! — вклинился Кирсанов, глядя на прокурора. |
