И он двинулся дальше, к горизонту.

СЕРДЦЕ МАГИЛЬЕРА

- Одевайтесь! – приказал я пациенту и, пройдя к раковине, принялся мыть руки. Особой нужды в этом не было, но мне хотелось, чтоб ладони забыли прикосновение к чужой коже, слишком жирной и рыхлой, напоминающей мне консервированный говяжий студень, попадавшийся в армейских консервах года до шестнадцатого.

Повеселевший пациент принялся натягивать кальсоны. Кальсоны были тонкой шерсти, дорогие, и костюм им подстать. Хороший товар. Английские, должно быть. На угол моего стола пациент украдкой положил стопку желтых и синих банкнот.

- Скажите, профессор, - сказал он, оправляя жилет, тоже хороший, в тон пиджаку, да еще при серебряной цепочке, - Сколько еще потребуется визитов до полного излечения?

- Полагаю, хватит трех.

- Трех? – жалобно уточнил он, - А не много ли?

Видно, уже жалел о деньгах, оставленных на моем столе в виде премии.

- Ничего не могу поделать, - строго сказал я. Нам, врачам, строгость всегда удается наилучшим образом, сам не знаю, отчего, - Сифилис – крайне прилипчивая болезнь, а ваш случай не самый простой. Чтобы вылечить его, мне приходится в значительных количествах уничтожать направленным излучением вредоносные бактерии, так называемые «Treponema pallidum», находящиеся в вашем организме.

- Конечно, я все понимаю, - закивал он головой, как китайский болванчик, - Но, может, можно ускорить процесс?

- Если вам кажется, что мой метод излишне долог, обратитесь к обычным врачам. Пусть лечат вас ртутной мазью.

- Ну зачем же ртутной… - пациент мгновенно сделался покладистым и улыбчивым, - Я все понимаю. Раз три, значит, три. Конечно. А вот еще… Профессор, возможно ли будет впоследствии обратиться по другому вопросу, столь же деликатного свойства?

- Например?

Пациент покраснел. Точнее, едва заметно порозовел. Слишком большой слой подкожного жира, чтоб явственно краснеть.

- Я имею в виду, возможность, так сказать, полноценной личной жизни. Как говорят врачи, potentia.

- Не занимаюсь, - отрезал я решительно, как ланцетом полоснул, - Если вас это интересует, обратитесь к доктору Кляушвицу, он практикует на Хунд-штрассе, неподалеку.

- Ох, простите, профессор, премного простите. Конечно. Итак, еще три процедуры. Буду у вас в пятницу.

- Жду вас, - сказал я, вытирая руки белейшим полотенцем и уже жалея, что так грубо ответил.

- Оревуар!

Когда пациент вышел из смотровой, я все еще стоял возле раковины и глядел в собственное отражение. Скверное, скажем честно, отражение. Глаза вполне человеческие, серые, но извольте видеть, какое нервическое у них поведение, скачут совершенно непредсказуемо. Как у тех бедолаг, что когда-то, собрав по частям в воронках, тащили ко мне на операционный стол.

Нервы, дружище Фриц, у тебя попросту сдают нервы. Излишнее напряжение. Оно уже, несомненно, сказывается. Стал слишком резок с пациентами, грублю не к месту. Есть такое заболевание – душевное ужесточение?.. Кажется, нет. Не помню.

Очнулся я от звука собственного голоса, и обнаружил, что напеваю:

Милая Аида, солнца сиянье,

Нильской долины дивный цветок.

Ты радость сердца, ты упованье,

Моя царица, ты жизнь моя!

Удивительно прилипчивое либретто, привязалось, как окопный тиф. А в минуты размышлений так и вовсе начинаю напевать, сам того не замечая.

В смотровую заглянул доктор Борлиндер, мой ассистент. Как всегда, безукоризненно выбрит и прекрасно одет. Может быть, излишне щеголевато, но ему это идет. Доктор Борлиндер прекрасный человек, мой незаменимый помощник. Что бы я делал без него?

- Профессор? – он вежливо постучал костяшками в дверь, - Пациентов больше на сегодня не записано.