Инман посмотрел на камень, где он оставил лечебные корешки. Сначала он хотел погрызть их, но потом передумал и бросил в ручей. Достав один грецкий орех из мешка, он и его бросил в ручей; тот упал туда с таким звуком, с каким испуганная лягушка плюхается в воду. Инман оставил другие орехи в мешке, так как решил не есть ничего, пока не найдет Аду. Если она не примет его, он пойдет дальше, поднимется по горе наверх и посмотрит, не откроются ли для него ворота в Блестящих скалах, как рассказывала женщина со змеями на щеках, которая утверждала, что они должны раскрыться перед тем, кто постился и кто опустошен. Инман не мог придумать ни одной причины, чтобы удержать себя от этого. Он сомневался, что в целом мире есть хоть один человек, более опустошенный, чем он сейчас. Он просто выйдет из этого мира и отправится в ту счастливую долину, о которой рассказывала индианка.

Инман наломал веток, развел большой костер на углях старого костра. Затем закатил в него два больших камня для тепла. Он долго лежал, завернувшись в одеяла, ногами к огню и размышлял о двух тропах, отходящих от развилки.

На рассвете следующего дня Инман и не думал, что снова будет спать на холодной земле. Он предполагал, что, оказавшись дома, порвет с прошлой жизнью и начнет новую, станет другим во всех отношениях: в своих жизненных планах, во взглядах на жизнь и даже в манере ходить или стоять. Утром он решил, что до наступления ночи он обязательно должен объясниться с Адой и получить какой-то ответ: «да», «нет» или «может быть». Он проигрывал эту сцену в уме в течение многих дней, когда шел и когда лежал в ожидании сна, во время каждой ночевки по пути домой. Он пойдет устало по дороге, ведущей в долину Блэка. Ему хотелось, чтобы все, что он пережил, отражалось на его лице и во всем его облике, но так, чтобы он выглядел героически. Он будет умытым и в чистой одежде. Ада выйдет на крыльцо просто по своим делам. Она будет в красивом платье. Увидит его и, конечно, сразу узнает. Она побежит к нему, приподнимая юбки, когда будет сбегать по ступеням, бросится через двор, через калитку, сверкая нижними юбками, и, прежде чем калитка захлопнется, они заключат друг друга в объятия. Он мысленно представлял эту встречу снова и снова, пока ему не стало казаться, что иначе и быть не может, разве только он будет убит по дороге к дому.

Эта воображаемая сцена возвращения домой вселяла надежду в его сердце, когда незадолго до полудня он подошел к дороге, ведущей в долину Блэка. Со своей стороны он сделал все, чтобы эта сцена осуществилась так, как он воображал, — он был усталый, но умытый и в чистой одежде. Накануне, понимая, что выглядит грубее, чем самый захудалый погонщик мулов, Инман остановился у ручья, чтобы вымыться и постирать одежду. Погода была слишком холодная для этого, но он соорудил костер из хвороста, а потом подбрасывал в него еще и еще сухих веток, пока огонь не поднялся почти до плеч. Он нагрел котелок воды почти до кипения, развернул кусок мыла, завернутый в оберточную бумагу, темный и скользкий от сала. Он лил воду на одежду, тер ее мылом, мял и хлестал о камни, а потом полоскал в ручье. Затем развесил одежду на ветках у костра и принялся за себя. Мыло было коричневое, с песком, оно содержало очень много щелочи, так что мыться им было почти все равно что сдирать с себя кожу. Инман нагрел еще котелок и мылся водой такой горячей, какую только мог вытерпеть, и тер себя мылом, пока кожа у него не побагровела. Затем он занялся лицом и головой. Он оброс новой бородой с тех пор, как брился в последний раз. Наверняка из него вышел бы скверный цирюльник, даже если бы у него были ножницы и зеркало.