Когда трамвай тронулся, одна из женщин произнесла громко, на весь вагон:

– Ночь.

Никто не обернулся. Но отозвался парень, сидевший у входа посреди вагона:

О, как прекрасны грезы

И сны в ночной тиши

И эхо старой сказки

В сумраке души.

Лица пассажиров замкнулись в надежде, что этот тип не попросит у них денег. Первая молодая женщина продолжала:

В сиянье лунном горы,

Задумавшись, молчат.

Среди руин смятенных

Ручьи печально мчат.

В передней части вагона прозвенел высокий голос третьей женщины, самой молодой из них. Она продолжила чтение на том же вышколенном литературном немецком:

Краса твоя застыла

И обрела покой.

Тень хладная укрыла

Тебя в тиши ночной.

Девятнадцатый трамвай грохотал мимо фасадов, почерневших от выхлопных газов. Киоск, забегаловка, секс-шоп, турецкие деликатесы, велосипедная мастерская. Фабио чуть не разрыдался. Лицо первой женщины расплывалось перед его глазами, но ее голос продолжал:

Моих безумных жалоб

Лес гордый не поймет.

Лишь соловей о милой

Всю ночь в лесу поет.

– Гусофенштрассе, пересадка на Ауфельд, – объявил водитель.

Молодой человек подхватил:

Пускай же гаснут звезды,

Пускай наступит день,

Пускай развеет ветер

Сумрачную тень.

– Мы – студенты Театральной академии – приглашаем вас на акцию «День открытых дверей», которая состоится в ближайшую субботу, – объявила первая женщина. Молодые люди приготовились к выходу.

Фабио подошел к парню:

– Скажите, кто это написал?

– Йозеф фон Айхендорф, – был ответ. Дверь открылась, и парень вышел из вагона.

– Спасибо, – крикнул вслед ему Фабио. – Это было прекрасно.

На Визенхальде, где девятнадцатый делает круг, еще стоял предыдущий трамвай. Открытая остановка с двумя скамейками и мусорной урной, закрытый киоск, заляпанный краской билетный автомат. Дальше начиналось пригородное шоссе. От него ответвлялась узкая дорога, ведущая к застроенному холму. На одном из столбов висел указатель с табличкой «Кладбище».

Фабио миновал жилые дома и шел теперь в тени обрамлявшей дорогу буковой рощи. Его белая рубашка поло насквозь пропотела и липла к спине. На дороге не было ни души.

Рощица заканчивалась у кладбищенской стены. Фабио пошел дальше и обнаружил литые чугунные ворота, две таблички с запрещающими знаками – для собак и для гудков, и еще одну с указанием времени работы. Асфальтированная дорожка вела к часовне из декоративного бетона, а уже оттуда – на само кладбище. Оно представляло собой сетку аллей, между которыми зеленели ухоженные стандартные могилы. Ряды были пронумерованы, как в кинотеатре.

На каком-то перекрестке с двумя скамейками, четырьмя картонными коробками и схемой расположения кладбища он повернул назад. Что бы ни произошло 21 июня, наверняка произошло не здесь. На таких кладбищах ему нечего было делать. Из-за таких вот кладбищ он сохранил свой итальянский паспорт. Его отец всегда говорил: «Здесь можно жить и умереть, но быть здесь похороненным – нельзя».

В следующий раз, приехав в Урбино, он обязательно сходит на запущенную могилу своего отца. Нанесет визит мраморному ангелу, которой обошелся матери в восемь миллионов лир.

Он нашел маленький боковой выход, обогнул кладбище и двинулся дальше по дороге. Слева тянулся большой луг с высокой травой и редкими фруктовыми деревьями. А за лугом угадывался город под желтоватым колпаком смога.