Чиновник принялся назидательно объяснять, что если человек вступил на путь частного предпринимательства, то тем самым он всей душой принимает новые порядки. А раз так, ему непростительно не знать немецкого языка. Закончил же свою речь чиновник довольно прозаически и сухо:

— Срок цвай день… Вывески по-немецки нет — будем получать штраф.

Переполошившаяся хозяйка велела старшей дочери написать вторую вывеску.

— Уж я им намалюю, уж я им… — погрозила кулаком Рая и написала на фанере такое, что Клава даже с помощью словаря никак не могла разобрать.

— Ты что? — удивилась она. — Да за такую вывеску двойной штраф уплатить можем. — И ей пришлось заново всё переписать.

Пошли с заказами и немцы. Один из них принёс кусок тёмно-синего сатина и велел сшить полдюжины трусов. Мария Степановна поморщилась, но отказаться не посмела. Трусы взялись шить Рая и Клава.

— Наш сатин-то, советский, — заметила Рая, зловеще щёлкая ножницами. — Награбили где-нибудь…

Трусы она сшила очень быстро и, показав их Клаве, от удовольствия захихикала.

— Хороши? И косо, и узко, и порточины разные. Прямо хоть сейчас на чучело. Носи на здоровье, щеголяй, красавчик.

— Да ты что? — рассердилась Клава, вырывая у неё из Рук трусы. — На рожон лезешь? Хочешь, чтобы мастерскую закрыли? А может, и того хуже… Сейчас же переделай. Не то матери скажу.

Рая с горестным разочарованием посмотрела на Клаву.

— А я думала, ты настоящая, Клава Назарова… Смелая, фашистов ненавидишь. А ты вон что… — И, швырнув в угол трусы, она вдруг выкрикнула: — Люди кровь проливают, а мы тут трусики шьём. Да ещё на кого? На фашистов. Всё равно я на них работать не буду! Не буду, и всё тут!

Клава подошла к Рае и обняла её.

— Послушай! Ты же умница стала. Только не шуми. Я тебе всё объясню. — И она подумала о том, что Раю надо будет привлечь к себе в помощницы.

За счастье Олечки

Тётя Лиза была довольна: Федя явно поумнел. Он уже томился от безделья, не отсиживался в чулане, не бегал больше к Клаше Назаровой, а поступил на работу.

Каждое утро, забрав инструмент, он степенно направлялся на станцию. Да и профессия у него совсем неплохая — электромонтёр.

Это ведь куда лучше, чем гнуть спину на торфоразработках или строить узкоколейку. К тому же Федя получает от немцев за свою работу хотя и небольшое, но жалованье и продовольственную карточку.

А отработав смену на станции, по вечерам он ходит в клуб офицеров, где помогает киномеханику. В свободные же часы Федя почти безвыходно сидит дома, в маленьком деревянном сарайчике, что-то чинит, паяет, стучит молотком, пилит пилой — совсем стал мастеровым человеком.

Вот и сейчас Федя чуть свет отправился на работу. Работа, прямо сказать, не из сложных: в одном месте починить проводку, в другом — нарастить провод, в третьем — заменить перегоревшие пробки. Но больше всего Федя любит исправлять фонари на железнодорожных путях.

— А ну-ка, парень, лезь на столб на втором пути, — обычно приказывал ему старший электрик, пожилой глуховатый мужчина. — Разберись там, почему опять света нет.

Нацепив на ноги «кошки», Федя с удовольствием забирается на столб — это как раз то, что ему нужно. Лучшего наблюдательного пункта, чем высокий столб, пожалуй, и не найдёшь. С него отлично видны все железнодорожные пути, станция, подходящие и уходящие поезда, видно, что везут под брезентом на длинных платформах, что разгружают из вагонов. Без труда можно подсчитать ящики с боеприпасами, орудия, миномёты, танки, цистерны с горючим — словом, всё.