– Альбом вышел в 1961 году под названием «Бомба». На одной стороне конверта была фотография Бо Джонсона и Мод Александер, на другой – фотография «Майнфилд». Этот групповой снимок очень эффектный. И производит сильное впечатление.

– Потому что он настоящий. Это видно по нашим лицам. Даже Элвин не улыбается.

– У вас вид, будто вы после драки, – говорит Барри так, словно рассматривает фотографию.

– Не думаю, что я наносил удары. Скажу больше: тот бой вообще нельзя назвать честным.

– Вы говорите о нападении у театра «Фокс»?

– Да. Мне пришлось даже надеть темные очки, иначе я выглядел бы на снимке гораздо хуже. С парой черных глаз и сломанным носом.

– Вы стоите позади Эстер. И ваша разница в росте подчеркнута. Не похоже на свадебное фото.

– Это семейная фотография.

– Вы даже не касаетесь друг друга. Не обнимаете за плечи, не прижимаетесь. И выглядите такими угрюмыми… Или, может, полными решимости? А Эстер стоит посередине с поникшей белой маргариткой в руке.

– Цветок искусственный. Просто женщина, которая нас снимала, настояла, чтобы Эстер его взяла. Она хотела, чтобы фото походило на свадебное. А в результате Эстер выглядит на нем так, будто собирается бросить эту маргаритку в чью-то могилу.

Глава 25

Перемены

Мы поженились в пятницу утром, 30 декабря 1960 года. Перед тем как поехать в «Ригал» на проверку звука и репетицию. Это было отчаянно унылое мероприятие, больше походившее на похороны, нежели на свадьбу. Мое лицо болело хуже пальца. Да и выглядело ужасно. Я смахивал на самого безобразного урода, каких еще поискать надо, но Эстер и с этим справилась. Она оживила осторожным поцелуем мои распухшие губы и пообещала любить меня всегда и любого. Она была подавлена, как и все мы. Но когда Эстер сказала: «Я буду», она произнесла эти слова с таким ожесточением, словно со всем смирилась. И со мной, каким бы я ни был. Мы вышли из муниципального суда с искусственным цветком и квитанцией на пару свадебных фотографий на ступеньках здания. Затем перехватили по сэндвичу и в начале первого прибыли в «Ригал».

Репетиция прошла ужасно. Я не спал, мой рот слишком сильно болел, чтобы я мог как следует поесть, и я не был способен отыграть весь концерт одной рукой. Мои кисти всегда были величиной с хорошую свиную рульку, но за много лет я к ним привык. А толстая повязка на моей левой пятерне – точнее, уже четверне – увеличила ее еще вдвое. До шоу оставались считаные часы. Я заставил Эстер срезать все бинты, которые она так аккуратно наложила мне на руку, и залепил швы одним пластырем.

– Тебе будет больно, – запротестовала Эстер.

– Без одного пальца я играть смогу, а без пяти – нет, – пояснил я.

Боль была жгучей, пронзающей, но приспособиться оказалось гораздо тяжелее, чем ее выносить. Я невольно пытался задействовать палец, которого уже не было, и сбивался с ритма. Мои руки отказывались делать то, что приказывала голова. Я начал играть тремя пальцами левой руки, приподняв обрубок и указательный палец над остальными, и играл лишь аккорды. Я упростил каждую песню, и Мани поддержал мою уловку, заполнив импровизацией возникшие пустоты и подыгрывая мне в моих соло. Выступление на сцене «Ригал» грозило стать худшим в моей жизни, но я был преисполнен решимости пройти и это испытание.

Я надел темные очки, чтобы скрыть глаза, шляпу, чтобы затенить лицо, и покрыл свои синяки толстым слоем сценического макияжа.