Не успеваю я положить трубку, как снова раздается звонок. На сей раз мой покой нарушает кто-то из руководства санатория, человек в трубке кричит, что содеянное моим приятелем — неслыханная наглость. Несчастный господин Фетт пережил страшное потрясение, и у него не выдержали нервы.

— Певец подаст жалобу, он это сделает, можете не сомневаться. И я одобряю такое решение. Разве можно сажать нашего артиста себе на спину и прыгать с ним в Северное море? Знаете ли вы, что господин Фетт не умеет плавать и при падении в воду защемил себе мошонку? А еще он предполагает, что его душевная рана никогда не затянется. — Сотрудник санатория, его, между прочим, зовут господин Боммель, все больше входит в раж. — Господин Дункель должен незамедлительно явиться сюда, — кричит он, — мы составим протокол и передадим дело полиции!

Я просто вешаю трубку. Голова гудит. У меня такое сильное похмелье, что я начинаю сомневаться, вернется ли ко мне вообще ясность мысли.

Роланд просыпается и спрашивает, кто звонил. Я говорю, что на него подадут жалобу, но его это не сильно колышет.

— Пусть подают сколько угодно, — говорит он и засыпает.

Бедный мой копчик! Это все из-за удара о скалу. Такое чувство, что четыре лошади, которые должны были меня четвертовать, скакали в разные стороны, но были настолько слабы, что не смогли разорвать меня на части. Зато кости изрядно поломали.

Роланд, наконец, встает, разумеется, и не помышляя наносить визит господину Боммелю.

— Если там кому-нибудь что-то от меня нужно, то пусть сами меня находят. Сено к лошади не ходит.

Следующие дни проходят относительно спокойно. Невероятно, но факт: мне очень хорошо с Роландом. Мы даже можем вместе молчать. Такого со мной еще не бывало. Обычно я трещу не переставая.

Но Мариус и Уши все-таки подло поступили! Да как они посмели, прошло так мало времени! И еще пригласили МЕНЯ, МЕНЯ на свадьбу. Нет, ну, правда! Это просто беспардонно!

— Вы просто не подходили друг другу, — успокаивает он меня. — Представь себе, вот вышла бы ты за него замуж, а потом выяснилось, что он совсем не такой, каким казался. Одна моя подруга через неделю после свадьбы поняла, что ее муж страшный извращенец. Занимаясь с ней любовью, он кричал: «Назови меня каким-нибудь злым зверем!»

Мне это непонятна.

— Что значит злой зверь? — спрашиваю я.

— Кто его знает, — задумывается Роланд, — может, бурундук или там аллигатор. Хотя что в них такого злого?

Я изо всех сил стараюсь вспомнить хоть одного злого зверя, но у меня ничего не выходит. Но, по крайней мере, я отвлеклась от своих грустных мыслей.

Время пролетает незаметно, и вот уже пора уезжать. Я прихожу в ужас от одной мысли о Берлине, съемках, Сильвестре, Дафне, Феликсе и всех остальных. Но контракт есть контракт, и нужно выполнять его условия, поэтому в воскресенье мы собираем чемоданы и возвращаемся на катамаране в Гамбург.

Потом я должна ехать в Берлин. Прощаться, как всегда, грустно. Но, к счастью, на следующий уикенд снова в Гамбург.

— Я люблю тебя, — говорит Роланд и обнимает меня, — помни это! Я хочу всегда быть с тобой!

— Я тоже, правда, — говорю я на полном серьезе. Никогда в жизни я не придавала своим словам такого большого значения.

Роланд уходит, не дожидаясь, пока мой поезд уйдет. Я всегда ненавидела сцены расставания на вокзале. У женщины из глаз потоком льются слезы. И когда из громкоговорителя раздаются слова: «С платформы три отправляется поезд дальнего следования номер шестьсот семьдесят один Брюссель — Мюнхен», сладкая парочка «Твикс» еще крепче прижимается друг к другу, как будто все у них в последний раз.