* * *

Шумел пыльной листвой июль. В маленьких кормушках за жменю проса воробьи дрались с голубями. Мальчики и девочки в белых рубашках и черных фартуках сновали по веранде, обслуживая посетителей. Павлик сидел за чашкой кофе, сваренного по рецепту мамы, и неспешно курил. Кто-то подошел сзади, нежно коснувшись его плеча. Мустакас вздрогнул и обернулся.

– Здравствуйте, Павел Архипович. Я – Поля, помните меня?

Она стала на год взрослее и еще красивее. Манкая, слепящая женственность, округлость форм, завершенность линий. Дрожь ресниц и полуулыбка выдавали смущение и любопытство.

– Привет, Поля! – обрадовался Павлик, беря ее за хрупкие пальцы с тонким, играющим на солнце колечком. – Выпьешь кофе с порохом?

Она села рядом, с волнением поправляя шифоновую юбку на обнаженных коленках. Чуть покраснела щеками, выдавая на коже остаточные следы маленьких шрамов.

– Я искала вас, – прошептала она. – Я специально прихожу в это кафе каждый день.

– У тебя же есть мой телефон, девочка? – нежность накрыла Павлика с головой, он просто захлебнулся ею, как чистейшим потоком воды.

– Нет, мы должны были встретиться просто так. Вы обещали написать мой портрет.

– Но… знаешь ли, я тебя обманул, я не пишу с натуры. Я – копиист.

– Пишете, – сказала она голосом, не требующим возражений. – Я приду к вам завтра. Диктуйте адрес.

На следующий день в девять утра Павлик приехал в мастерскую. Он давно здесь не работал, после смерти Веры Петровны стараясь выполнять заказы дома. Поверхности висящих и стоящих на полу холстов покрылись толстым слоем пыли. На столе лежала газетка 2010 года, стояла пустая банка из-под огурцов и засохшие шпротные консервы. Павлик сгреб все это в мусорное ведро, настежь открыл окна, вынул из сумки кофр с васнецовской Верой и повесил ее сбоку от мольберта, в самом центре стены. Затем соорудил из ящиков постамент, воздвиг на него громадную копию знаменитого пейзажа, еще не переданного заказчику, и поверх картины набросил специально купленный отрез сиренево-лилового бархата. В верхнем углу заколол булавками нисходящие лучи складок. Подрамник с натянутым загрунтованным холстом и подсохшей имприматурой лежал у Павлика в сумке – он удачно подготовил его для другого заказа. Мустакас долго ходил туда-сюда, не решаясь водрузить холст на мольберт. Со стены на него внимательно смотрела Вера, не торопя и не осуждая.

– Дурацкий фон, – пробурчал Павлик, оценивая струящийся бархат. – Как считаешь? Все же хреновый я художник… Безмозглый подражала, повторюшка… Надо было обговорить с Полей одежду…

Раскладывая на столике краски и кисти, он несколько раз ронял то тюбики, то мастихины на пол, ругаясь и покрываясь потом. В какой-то момент страх настолько возобладал над остальными чувствами, что он бросился к телефону, дабы отменить Полин визит. Но в этот момент она позвонила в дверь. Павлик, взмокший от волнения, долго возился с замком и наконец открыл. Поля стояла перед ним в нежно-розовом платье с обнаженными плечами, идеально подходящем под сиренево-лиловую материю.

– Я принесла вам зефир, – улыбнулась она.

– А я – соленые огурцы и буханку бородинского.

Поля опустилась на простой деревянный стул возле фона-материи, отметила, что бархат точь-в-точь такого же цвета, как лепестки дедушкиных роз, и… стушевалась. Павлик кожей ощутил, как она нервничает. Он натянуто улыбнулся и протянул ей стопку черно-белых портретов на акварельной бумаге. Поленька, листая один за другим, изумленно подняла глаза:

– Откуда у вас мои рисунки?

– Это рисунки моей мамы, – признался Павлик.