– Я жила с ней одну жизнь? – прошептала Поля.

– Да. Расскажи мне об этом…

– Но я ничего не помню, – зажмурилась Поленька, будто пыталась выцепить из памяти хоть кроху реальности. – Помню только, что мой мир был черно-белым, а ее – цветным. Что я собирала кофейные стаканчики… А может, это была не я, может, мне это только снилось…

Поля ушла в себя, рассматривая портреты, нарисованные своей-чужой рукой. Павлик залюбовался ею, ухватил ракурс, в котором она была особенно трогательна, машинально поставил холст на мольберт, поправил световые приборы и набрал на тонкую кисть жженой умбры, делая подмалевок удивительно родного лица. А дальше – как в детстве – он стремительно вышел из тела, покружил над миром и впервые в жизни по собственному желанию вернулся в свою же оболочку. Потому что в этот момент счастливее человека на Земле не было. То отпуская корешок кисти до самого края, то упираясь мизинцем в холст для прорисовки деталей, он мазок за мазком ваял сладкие щечки с ямочками-насечками и тонкими полосками подживающих шрамов, пушистые брови, глаза – океаны с глыбами материков, оранжевые губы, тонкие ключицы, горящий в шейной ямочке бриллиант, складки розового платья – как бы сказал отец, замес краплака с белилами. Поля смеялась, хотя Павлик строго-настрого наказал ей быть серьезной. Она вертелась, вскакивала, подбегала к холсту и смотрела, что получается. Мустакас рычал на нее, но так, как могучие львы рычат на детенышей в любви – нестрашно, неопасно. И Поленька, ничего не боясь, кружила по мастерской, оставляя следы на пыльном полу, подлетала к «дяде Павлику», целовала его в аналогичные ямочки-насечки на щеках. А потом, сжав эти щеки в своих ладошках, кричала:

– Знаешь, какого цвета твои глаза? – забыв, что еще два часа назад обращалась к нему на «вы».

– Ну? – играя в недовольство, огрызался Павлик.

– Зеленые, как горящий сигнал светофора!

– Вот егоза! Сядь на место! Чуть правее. Голову набок, взгляд на меня. На меня, говорю! Замри, чертовка!

– Замерла! Ты подаришь мне этот портрет?

– Подарю. С условием, что ты выйдешь замуж за русского человека.

– За Жорку Суханова?

– Почему бы и нет.

– А с чего эта девушка в белом платье улыбается?

– С того, что художник, писавший ее сто тридцать лет назад, говорил ровно те же слова.

Вера и вправду светилась блаженством. Пробивая кракелюр, ее свет оживил всю мастерскую, каждую картину, каждый неоконченный этюд. Сквозь пыль на полотнах благоухали цветы. Волновались поля, горели золотом купола церквей. Ржали кони, нетерпеливо перестукивая копытами; жмурились старики в париках, заигрывали глазами средневековые девы. Вера, Вера Саввична Мамонтова, царевна-несмеяна, не могла скрыть ликования. Вместе с другими талантливыми, филигранно исполненными копиями она вдруг стала вторичной и нисколько не тяготилась этим. Ее мальчик, ее повзрослевший, поломанный судьбой мальчик писал свой первый в жизни подлинник. Он выстрадал это право. Посланная ему натура – девчушка на лиловом фоне, с глазами цвета географических карт – была изумительно хороша. С полотна, полвека спустя ставшего национальным достоянием, она глядела по-юному дерзко, по-взрослому мудро. Даруя мастеру истинную ВЕРУ в его бессмертное искусство…

Май – декабрь 2025 г. Катя Качур

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность консультантам романа:

Анастасии С. Тессиной, художнику-живописцу, копиисту;

Варваре Викторовне Сергиеня, художнику-реставратору монументальной живописи;

Андрею Петровичу Замковому, художнику-реставратору Третьяковской галереи;

Татьяне Евгеньевне Ефремовой, художнику-реставратору монументальной живописи;

руководству Государственного историко-художественного и литературного музея-заповедника «Абрамцево»: в романе использованы данные из статьи «Абрамцевская богиня» заместителя директора по науке Елены Николаевны Митрофановой (журнал «Русское искусство», январь 2023 года).