— Вот бы поглядеться.

— Может быть, и доживём, если Тэйнрелл до того не накроет. Ох, lupus in fabula.

— Прости, я не понял. Он что, по пятам шествует?

— Ага, именно. Ему надо меня прилюдно вызвать, при своих и моих людях сразу. Что еще волнует?

Сорди подумал: вроде бы всё понятно, да жаль терять аванс.

— У них ведь иные кони: толстомордые, тупоногие и чуть выше в холке.

— Острый у тебя глаз, однако. Это степняки, их еще «двоедышащими» называют. В глиняной пустыне им цены нет: летят, как пуля из ружья. А в горах на ногу слабоваты — подков не любят. Люди Тэйна, видишь ли, хотел было тех перенять, из Мертвого Леса, — не дались. Ну, теперь-то, даст Бог, к нему прибьются, а то отстал от нас дня на два.

— Не понял. Ты этому радуешься?

— Можно и так сказать, — Кардинена придержала своего Шерла, глянула ученику в глаза:

— Помни: то, что улучшает Игру, всегда нам на руку. И не завидуй.

— У них кони на все четыре ноги кованы, у нас…

Он не хотел жаловаться, само выскочило. Карди поняла — пригнулась к тропе, будто высматривая в пыли золотые самородки.

— А что, резонное замечание. Опять же приметлив ты, повторю. Тропы в горах жёсткие да каменистые. Положим, наши болотные жители копыта себе отрастили едва не по колено всаднику, пускай теперь обтачивают. Но вдруг еще и через ледовые перевалы пойдем — там лёд скользкий, камень ветром что леденец выглажен. Как, по-твоему, предлог весомый, чтобы нам конского коваля отыскать?

— Имеем право, — кивнул Сорди, прекрасно понявший подоплеку беседы: ученик трусит, учитель в лице Карди оказывает снисхождение.

— А эремиты и Мирддин — это кто?

— Отцами-пустынниками их называть неохота, какая уж здесь пустыня, горниками — глупо, горняками — не в тему. Больше по сельскому хозяйству и лекарственному сырью ударяют.

Сорди спрашивал совсем не о том. Ему жутко хотелось услышать имена одиночных поселенцев, отщепенцев — вернее, совсем не их, а тех, кто кучкуется.

Природа тем временем становилась по виду совсем ручной: пропасти раздавались вширь, как рыбацкая лодка, из глубин прорастал и раскидывался по склонам лес, кудрявый и густой. Резкие складки здешней земли пропадали за ним, сглаживались, точно кошачья шкура. Изредка в гущину ныряли крутые узкие тропы — невозможно было подумать, что туда можно спуститься верхом.

Теперь Кардинена, похоже, не только вглядывалась, но и внюхивалась. Сорди не ощущал ничего — впрочем, он и лесной пожар не ощутил.

— Ага, — вдруг сказала она, — Смолу курят, древесный уголь выжигают. Стало быть, имеется надобность. Грубку можно и обыкновенными дровами заправить.

Сорди смутно припомнил, что так называли на его родном диалекте кухонную печь под открытым небом. Удивительно: до их пор он не чувствовал языка, на котором с ним говорят, будто живое слово передавалось из мозга в мозг.

— Ученик, говори. Тебе же охота.

— Карди, мы так ищем мастера по железу?

— Кузницу. Место, где разжигают сильное пламя. Смотри!

В глубине леса, далеко под их ногами, клубился сизо-чёрный дым, расстилался над кронами.

— Что самое любопытное, ничего похожего в прошлый раз тут не наблюдалось, а ведь здешние ковали привязаны к месту. Это вообще династия. Сорди, тропу видишь?

Отвесная складка, сверху затенённая ветвями.

— Хочешь — сходи с седла, веди в поводу. Я задержусь внизу ненадолго, подожду тебя.

Это выглядело приказом, ибо сама женщина припала к конской гриве и погнала своего Шерла вниз, казалось, чудом не скатившись под обрыв вместе с лошадью.