Изменить размер шрифта - +
А соответствует ли это традициям русского народа? — спрашивают другие. Может, фермеры и приживутся там, где и раньше широко применялась хуторская система, — в Прибалтике, южных областях России и Украины. Но как быть с теми, кто жил и живет в центральных, корневых, я бы сказал, российских весях или переселился оттуда в Сибирь, на Дальний Восток? Так ли уж все ясно и просто с ними?

В романе видим, как, несмотря на все старания Березина-старшего, терпит крах его фермерская затея: расселенные было по хуторам мужички как-то незаметно и очень скоро стянулись в одно село… Сильны, очень сильны оказались традиции русской сельской общины: жить на миру, жить, давая возможностькаждому, даже в чем-то обделенному природой, найти свое место и свой кусок хлеба.

И конечно же, повторимся, не только хлеб насущный волнует русского человека, ему еще цель жизни, смысл жизни подай! Мне кажется, молодой прозаик чутко уловил и отразил то, о чем пишет, например, отец Иоанн (Кологривов): «Черты духовного радикализма у русского народа, выражающиеся в большой доле безразличия к миру и к его благам…определены в значительной степени строением русской земли. В стране неограниченных далей и безмерных протяжений, с суровым климатом, почти без всяких внутренних рубежей и без определенных внешних географических границ, широко открытой для всевозможных нашествий, человек легко приобретает сознание своей физической слабости и бренности своих дел. Зачем — думает он — накапливать и дорожить тем, что обречено на гибель? К чему подчиняться юридическим нормам, которые сегодня имеют силу, а завтра потеряют всякое значение? Человек инстинктивно сосредотачивает привязанность на том, чего никто не может у него отнять…

Это безразличие вовсе не означает, что русский народ менее грешен, чем другие. Наоборот, он, может быть, даже более грешен, но он и грешен по-другому. Когда он бывает привязан к земным благам, к суетности и бренности земли, он к ним привязан своими грехами, а не своими добродетелями и не своими представлениями о правде или своим идеалом святости. Действительно, западный человек дорожит своим социальным положением, своей собственностью и своими жизненными удобствами не в силу своих слабостей и пороков, а в силу своих социальных добродетелей, религиозно обоснованных и оправданных. У него есть идеология, которая все это оправдывает. У русского человека такой идеологии нет. В глубине души он ничуть не уверен в том, что его собственность свята, что пользование жизненными благами оправдано и что оно может быть согласовано с совершенной жизнью.

Эта отчужденность, эта свобода духа лежат в основе русского бунта против буржуазного мира, бунта, в котором сходятся революционеры и реакционеры…» (Отец Иоанн (Кологривов). Очерки по Истории Русской Святости. Брюссель. Изд-во «Жизнь с Богом», 1961).

Главные герои Сергея Алексеева так и живут — не дорожа земными благами, да и самой жизнью, но в поиске, вечном поиске внутреннего мира и согласия. И — в смутном ожидании очередного нашествия, возможно, уже свершившегося. Не потому ли так страстно звучит в «глубоко исторической» части романа призыв к единению, призыв к самопожертвованию — причем «на кону» не жизнь, а нечто неизмеримо более высокое — честь, доброе имя. Допускаю, что ученые-историки яростно обрушатся на необычную версию Сергея Алексеева относительно авторства «Слова о полку Игореве», на его концепцию сознательной обреченности Игоря, который мог бы избежать плена, даже если пришлось бы честно погибнуть в сражении, но предпочел позор, лишь бы встряхнуть до глубины души русское самосознание, уберечь от грядущих нашествий куда большего масштаба. Может, как историк Алексеев и не прав. Но в романе эта его версия играет очень важную роль, имеет мировоззренческое значение. Нет ничего выше блага Родины! Даже честью ради этого можно пожертвовать…Кстати, удивительная перекличка с романом другого своеобразного русского писателя-патриота — Валентина Пикуля — «Честь имею!».

Быстрый переход
Мы в Instagram