— У тебя тоже бывали такие грезы? — тихо спросила она, — такие сны наяву?

— Да. И всегда о тебе. Он застенчиво улыбнулся.

— Виллему, на этот раз ты добилась своего.

— Как же?

— Я имею в виде себя. Я нуждаюсь в тебе именно сейчас.

Виллему чуть не лишилась чувств — и тут же просияла, ее лицо словно озарилось солнцем.

— Доминик! — восхищенно прошептала она. — Ах, любимый, любимый Доминик, я так счастлива! Я думала, что поступила плохо, рассказав тебе об этом!

В его глазах светилась нежность.

— Любимая, мы принадлежим друг другу!

— Да. Сейчас мы принадлежим друг другу. Ты сказал, что тебе нечего рассказать о твоем жизненном опыте, но я все же хочу, чтобы ты рассказал о твоих мечтах обо мне. В данный момент я так занята собой, что хочу услышать о твоих чувствах ко мне — ведь я уже говорю о своих чувствах слишком долго.

Он медлил, словно впитывая в себя хрупкую, печальную атмосферу их пламенной тоски. Стука топоров уже не было слышно, день клонился к вечеру, но они этого не замечали. Они видели лишь друг друга, пребывая в мире мечты, далеком от действительности.

Доминик говорил очень тихо.

— Если бы я сейчас имел доступ к тебе, я бы первым делом взял бы в свои ладони твое лицо. Сначала я бы долго смотрел на тебя, впитывая в свою память твои черты, потом коснулся бы губами твоей нежной кожи, поцеловал бы — словно в каком-то ритуале — твой лоб, глаза, щеки… наконец, твои губы…

Виллему громко и прерывисто дышала.

— Да-а-а… — шепотом отвечала она.

Она думала о своих оскверненных волосах, посиневшем от холода лице, думала о том, что теперь ей бы не мешало хорошенько вымыться… До нее еще не доходило то немыслимое, что Доминик признавался ей в любви. Мысль об этом так возбуждала ее, что она не в силах была додумать ее до конца.

— Продолжай… — пробормотала она.

— Потом я стал бы гладить тебя — медленно-медленно, осторожно, чтобы не спугнуть… Она засмеялась.

— Не думаю, что ты спугнешь меня этим! Но говори же дальше, Доминик!

— Мне так много нужно от тебя! Я часто испытываю острое желание обнять тебя за талию — только чтобы посмотреть, обхвачу ли я тебе одной рукой. Время от времени я бываю близок к тому, чтобы наброситься на тебя… нет, об этом вслух не говорят, так что можешь догадаться сама…

— Так оно и должно было быть, — вздохнула она, — Доминик, я не думаю, что сейчас смогла бы позволить себе что-то большее…

— Я тоже, — шепотом ответил он.

— И все же я хочу выслушать тебя.

— Потом мои руки спустятся к вороту твоего платья: они давно жаждут этого. Я не смогу противостоять этому желанию. Я обниму…

Он не мог найти подходящих слов.

— Я понимаю… — торопливо ответила Виллему, чувствуя трепет и жар во всем теле, — Доминик, от твоих слов мне так… жарко! Так жарко, словно в амбаре горит костер!

— Я чувствую то же самое, — сказал он. — Мне продолжать?

— Нет, нет. Я обниму руками твой затылок, прильну к твоей груди, потому что не смогу посмотреть тебе в лицо, не смогу показать тебе мое… вожделение!

Они в отчаянии держались за руки, Виллему подалась слегка вперед, нетерпеливо переступая ногами.

— Да, — прошептал он. — И пока ты будешь прятать свое лицо, я подниму твои юбки!

— А под ними ничего нет, — шептала она.