Они подошли ближе. У Эржики оказались густые смоляные локоны, широкие брови и продолговатые глаза с зеленоватым оттенком.

— Сэрвус! — мило улыбнулась она Владимиру Евгеньевичу.

— Сэрвус! — Мишкольц попросил их присесть и сделал Эржике по-венгерски комплимент, что-то насчет ее волос, а потом добавил по-русски: — А глаза у нее на самом деле похожи на изумруды.

Шандор перевел, и они дружно загоготали…

Наталья Максимовна и на следующий день ни с кем не разговаривала, обиделась даже на Сашку, после того как на ворчливое: «Понаехали тут!» — он резко ее оборвал:

— Прекрати, мать! Это мой дом! Это мой отец! Это мой брат!..

Мишкольц уехал через два дня, и Колька остался на попечение новой родни.

Хозяйка с ним по-прежнему не общалась, зато Сашка таскал за собой повсюду. Колька помогал брату на огороде и на конюшне. Они вместе катались на лошадях, и Сашка рассказывал много страшных историй из местной жизни. Иногда гуляли втроем с Эржикой. И ее Колька очень полюбил, хотя не понимал ни слова из того, что она ласково шептала ему на ухо.

Обычно он с утра убегал из дома и сидел на берегу озера до полудня, поджидая Шандора с Эржикой из школы.

Прошло три недели, как уехал отец, и вестей от него не было, не приезжала обещанная бабушка, и мама все чаще являлась во сне. Она говорила Кольке: «Подожди еще немного, сынок… Еще немного… — Она листала знакомую книжку. — Еще немного, мы почитаем…» Она исчезала в туманной дымке, а он, проснувшись, долго тер глаза.

— Кем ты хочешь стать? — спросил его как-то Сашка.

— Поэтом, как мама, — ответил он.

— Ты сочиняешь стихи?

— Еще пока нет, — засмущался Колька.

Брат потрепал его своей грубой ладонью по голове и с улыбкой заметил:

— Ничего. У тебя все еще впереди…

И так он сидел на берегу и думал о жизни. Неподалеку старичок мадьяр в диковинной шляпе на голове тихо похрапывал с удочкой в руках. А Колька с интересом наблюдал, как дергается на воде поплавок.

Вдруг старичок встрепенулся, разбуженный шумом мотора — автомобили здесь редкие гости, — и громко выругался по-своему то ли на себя самого, то ли на рыбку, ловко проглотившую червяка.

Мотор заглох. Колька услышал, как его окликнули. Он обернулся. Со всех ног к нему бежала бабушка.

В этот день дворянка Тенишева дала волю своим чувствам. Когда ее усадили во главе семейного стола и подали борщ, она сказала речь:

— Мой сын, конечно, не ангел, но так, значит, предначертано свыше и надо смириться. Надо есть, что дают, это в аллегорическом смысле, — пояснила она, но больше не выдержала назидательного тона и прослезилась: — Я тебе, Наташа, так благодарна! Так благодарна! За то, что приютила Кольку!

Наталья Максимовна только улыбалась да кивала в знак согласия.

А отец шепнул ему на ухо, когда все встали из-за стола:

— Завтра увидишь маму!

И он каждые пять минут бегал в гостиную, смотрел на часы: «Когда же наступит завтра? Когда наконец?»

Завтра наступило довольно скоро.

В страшном нетерпении он прыгнул в машину отца и ерзал на заднем сиденье.

— Ты смотри, так штаны протрешь! — засмеялась бабушка и не удержалась — поцеловала его.

Они покатили в большой город под названием Будапешт. Туда отец перевез маму долечиваться.

Он не сразу узнал ее в легком сиреневом халатике во дворе неказистого старого здания больницы, среди каштанов и лип. Мама совсем исхудала, лицо было бледно-желтым, взгляд стал очень медленным и речь — тягучей, как неживой. Нет, она совсем другая приходила к нему во сне.