Дышло сразу успокоился и, сев, сказал:

– Я знаю, почему он идет!

– Почему? Скажи! – пристали холопы, а некоторые – что постарше, стали упрашивать:

– Ну, ну, Степушка, почему?

Дышло кивнул, и все замолчали.

– Потому, милые вы мои други, что у него зазнобушка там есть, под Саратовом. Как прослышал он, что вор‑то Саратов взял, так и засуетился. Воеводу просил войско дать. Воевода не дает. Так он: на ж тебе!..

– О – ох! – загудели холопы. – Да где ж это нам, к примеру, и супротив его пойти. Забьет, и все!

– Уж это там от Бога, – сказал Дышло, – а велел, и все тут! Только не сказал еще сколько и опять: пешими или конными. Може, и на вотчину спосылать придется.

В то же время, как Дышло объяснялся с холопами, князь Прилуков сидел в терему у ног своей матери и говорил ей:

– Матушка, милая, и не неволь! Сердце мое изболело; места не нахожу. Говорил же я тебе, сколь полюбилась она мне, а словами, матушка, того и не выскажешь! Взяла она душу мою, сердце мое приворожила ровно. И думаю я теперь, что с ними? Пришел вор туда, поместья разорил, город взял. Что с нею? Может, убили ее, может, еще что хуже сделали. Сил нет, матушка! Не неволь! Поначалу я князя Петра Семеновича просил рать мне дать. Куды? Он со своими стрельцами сидит, а вокруг пропади пропадом. Князь Юрий Андреевич его корит, а ему хоть бы что! И решил сам идти, матушка!

Княгиня плакала, но не смела перечить своему сыну. Она только жалостливо причитала:

– Покинешь ты меня, Алешенька, одну, сиротливую. Проплачу я свои оченьки. Ночи‑то темненькие, дни светлые только и буду проводить, что по тебе тоскуя. Не мне удержать тебя. Господь с тобою и Его силы небесные! Только думала я умереть, на тебя глядючи.

– Пожди! – с улыбкою тихо ответил ей князь. – Может, я тебе и невестушку привезу с собой. То‑то радостно будет. Еще внуков, матушка, покачаешь!

Он встал и нежно поцеловал мать свою.

– Прости, – сказал он. – Я еще к князю наведаюсь!

Он вышел, а княгиня покликала девушку и велела ей сказательницу прислать.

В горницу вошла маленькая старушка с толстым красным носом и слезящимися глазами. Она поклонилась княгине поясно, тронув пальцами пол, и, кряхтя, выпрямилась.

– Бог с тобой, Бог с тобой, Марковна! – жалобно сказала княгиня. – Сядь‑ка ты, старая, да скажи мне сказку. Смутно мне. Ближе, ближе! Вот так! Я тебе велю настоечки подать.

– Про что ж, матушка – княгинюшка, рассказать тебе? Про Ивана ли царевича, али про татар лихих, али про Царевну прекрасную и змея Горыныча?

– Про что хочешь, Марковна, только бы жалостливое. Плакать чтобы надо было…

– А и было‑то, приключнлося, – начала нараспев рассказывать Марковна, монотонно качая головою, – в государстве тридесятом, при славном царевиче Еруслан Лазаревиче. Как при ем, при царевиче…

Княгиня прижала ладони к глазам и, слушая, горько плакала…

Князь сел на коня и проехал к окольничему, князю Юрию Андреевичу Барятинскому.

Барятинский встретил его радушно.

– А, Алексей Петрович, – сказал он. – А я за тобой посылать хотел! Ну и ладно, что сам приехал.

– А что?

– Да ты, слышь, задумал один на вора идти. Так пожди малость: я тебе полк дам!

Князь потупился.

– Ждать‑то уж больно долго, Юрий Андреевич! И то душе совестно.

– Полк дам зато. Пойми! Ты пойдешь, Данило, а я над вами воеводою!

– Да ну? – недоверчиво спросил Прилуков.