Марк отстегнул старый пояс, снял ножны с мечом и приставил их к левой ноге. Удерживая штаны одной рукой, он начал продевать новый пояс в лямку. Пока трибун возился, чей‑то веселый голос проговорил:

– А, хороший поясок. Знаешь, это все напоминает мне те дни, когда я носил штаны, а не монашеский плащ.

– Нейп!.. – ошеломленно сказал трибун, поворачиваясь, и тут же схватился за штаны, чтобы не заголиться прямо на рынке. Битва со штанами завершилась тем, что ножны с лязгом упали на мостовую. Пунцовый от смущения, Марк наклонился за мечом и чуть было снова не уронил штаны.

– Позволь, я помогу.

Нейп поднял с мокрой мостовой меч и кинжал Скавра и подержал их, покуда трибун не застегнул свой новый пояс.

– Спасибо, – сказал Марк сухо. Он не желал иметь с Нейпом никакого дела после того, как тот накачал его наркотиком, и поневоле выслушал все откровения трибуна. И Алипия тоже была там!..

Если Нейп и уловил холодок, то не подал вида.

– Очень рад тебя видеть, – сказал жрец. – Тебя довольно трудно поймать в последнее время. Ты стал скрытен, как таракан. Открой мне тайну: ты крадешься вдоль стен или залезаешь под плинтус?

– В последнее время у меня нет большого желания видеться с людьми, – вяло пояснил Марк.

– Что ж, это вполне объяснимо. После всего, что случилось… – Увидев, как окаменело лицо римлянина, Нейп вдруг понял, какую грубую бестактность только что допустил. – Ох, друг мой дорогой, прости…

– С твоего позволения, я, пожалуй, пойду домой. – Голос Скавра прозвучал безжизненно.

– Подожди!.. Постой!.. Во имя Фоса, умоляю!..

Марк нехотя остановился. Нейп был не из тех, кто поминает своего Бога каждую минуту, по делу и без дела. Если жрец произнес имя Фоса, значит, у него была на то важная причина…

– Что ты еще от меня хочешь? – Горечь переполняла Марка. – Разве ты еще не насытился зрелищем?..

– Друг мой… Ты позволишь мне так себя называть? – Нейп помедлил, ожидая от Скавра какого‑нибудь знака, но трибун был как будто высечен из камня. Печально вздохнув, жрец продолжил: – Позволь мне выразить сожаление… Мне действительно жаль, что дело приняло такой оборот. Могу, кстати, добавить, что Туризин также сожалеет об этом.

– С какой радости? Ему‑то что?

Нейп сдвинул брови: ему не понравилось, что Марк говорит о Туризине в таком тоне. Однако жрец не остановился.

– Унизив тебя, он оскорбил самого себя. Император имеет право знать, не вовлечен ли его офицер в заговор, но когда допрос поневоле затронул такие… интимные чувства… – Нейп запнулся. Он не мог найти нужных слов, чтобы не коснуться слишком больного места, и потому заключил просто: – Туризин должен был остановиться раньше.

– Он этого не сделал, – сказал Марк.

– Не сделал. И, как я тебе уже говорил, весьма сожалеет о своей несдержанности. Но он упрям. Вспомни хотя бы дело Тарона Леймокера, если не доверяешь мне. Туризин никогда не торопится признать свою ошибку. И все же ты должен был заметить, что он доверил тебе важный пост.

– Но менее ответственный, чем гарнизон Гарсавры, – отозвался трибун. Он все еще не желал верить услышанному.

– Работай в налоговом ведомстве честно, не возбуждай лишних подозрений – и я смело могу предположить, что как только начнутся военные действия, ты получишь назад свой легион.

– Легко тебе говорить. Посмотрю, как еще поступит Туризин.

Нейп снова вздохнул:

– До чего же ты упрям, Скавр. И в горе, и в иных вещах, как я погляжу. Что ж, оставлю тебя.