– Расчленить!.. – пробормотал мрачный, тоже посматривая на секиру. – Пожалуй, ты прав насчет Урдманы – расчленить, но оставить нечто, что бросим у его ног. Голову и правую руку… – Он потянулся к топорищу здоровой рукой. – Сам отрубишь? А то я быстро… скорей, чем финик с пальмы упадет…

    – Руби, – рослый протянул ему топор. – Возьмешь с него плату за кровь, хоть с мертвого.

    Мрачный кивнул и, помахивая секирой, направился ко мне. Мышцы мои окаменели; я лежал неподвижно, зная, что сейчас произойдет. Жить этим двоим остались считаные секунды.

    По лицу моего палача бродила мстительная ухмылка.

    – Кал гиены, – произнес он, замахиваясь. – Чтоб Анубис тебе кишки вывернул! Чтоб черви сожрали мумию твоего отца! Чтоб…

    Секира стремительно опускалась. Я подставил руку, перехватил топорище и вырвал из его вдруг ослабевших пальцев. Выражение его лица переменилось – теперь темные глаза взирали на меня с ужасом. В волосах рыжинка, но кожа смуглая, и зрачки, как полированный агат… Не чистокровный ливиец, помесь с египтянином или, скорее, с египтянкой… Ливийцы любили женщин Та-Кем. Небем-васт, моя возлюбленная в одной из прошлых мниможизней, была настоящей красавицей…

    Я вскочил и резким ударом топора снес противнику череп. Высокий здоровяк уставился на меня выпученными глазами, раскрыл рот, собираясь крикнуть, но секира уже свистела в воздухе. Пемалхим отлично умел ее метать! Лезвие врезалось между шеей и плечом, хлынула кровь, взметнулись в падении длинные светлые волосы, и мой убийца рухнул на палубу. Я вырвал оружие из страшной раны, огляделся. На берегу – человек сорок, и связанных чуть больше двадцати… Пленники наверняка мои люди, а те, что жарят рыбу на кострах, – дружина покойного Асуши… Вот и он сам – лежит на корме, завернутый в окровавленные пелены…

    Копья! Пирамидки копий на берегу, между мной и кострами! Добраться бы до них! И тогда…

    Мысль еще не успела оформиться, а тело уже взметнулось в воздух. Я спрыгнул с низкого корабельного борта и проломился сквозь тростник, хлеставший по груди и плечам. Стебли были высокие, сочные, гибкие. Успели вырасти… Значит, сейчас не первый месяц Половодья и не второй – видимо, третий. Месяц хойяк! По нашему октябрь или начало ноября…

    На берегу завопили. Кто-то вскочил, роняя в огонь прутья с нанизанной рыбой, кто-то в страхе тыкал в меня пальцем, кто-то ринулся к оружию, к груде кинжалов и секир, что были к кострам ближе, чем копья. «Это Пемалхим! Дух Пемалхима! – кричали они. – Дух Пемалхима вернулся! Пришел за нами с полей Иалу! Демон! Пема! Демон!»

    До пирамидки с копьями я добрался первым. Должно быть, Пемалхим и правда был великим воином, ибо тело его, мышцы и руки действовали инстинктивно, не требуя контроля разума. С подобным эффектом я и мои коллеги сталкивались неоднократно – привычные движения, жесты, манера речи, психические реакции не исчезали полностью, но оставались как прощальный дар носителя. У Пемалхима эта телесная память была особенно стойкой, сложившейся с моим изрядным опытом, полученным в сотнях битв и стычек. Мы оба знали, что делать: швырнуть секиру одному из пленников, коренастому крепышу, и выхватить из пирамиды копья. Пема метал их левой и правой руками с убийственной точностью и такой мощью, что бронзовые острия пронизывали противников насквозь. Трое упали, не добежав до оружия, четвертый, помчавшийся за брошенной крепышу секирой, свалился ничком в траву – древко копья подрагивало меж его лопаток. Пленники резали веревки, коренастый уже поднялся, вырвал копье из спины убитого врага и воткнул его в грудь живому.