Loading...
Изменить размер шрифта - +

– Милый, – наконец позвала она.
– Что?
Она сдвинула брови.
– Нет! – сказала она. – Я не могу этого сказать.
Опять наступило молчание, во время которого Этель очутилась на коленях у Люишема.
Он поцеловал ее руку, но ее лицо по прежнему было серьезным. Она смотрела в окно на сгущающиеся сумерки.
– Я глупая, я это знаю, – сказала она. – Я говорю… совсем не то, что чувствую.
Он ждал, что она скажет дальше.
– Нет, не могу, – вздохнула она.
Он чувствовал, что обязан помочь ей. Ему тоже нелегко было найти слова.
– Мне кажется, я понимаю, – сказал он, стараясь ощутить неуловимое.
Снова молчание, долгое, но исполненное смысла. Внезапно она вернулась к жизненной прозе и встала.
– Если я не сойду вниз, маме придется самой накрывать к ужину.
У двери она остановилась и еще раз взглянула на него. Мгновение они смотрели друг на друга. В сумерках ей был виден лишь смутный его силуэт.

Люишем вдруг протянул к ней руки…
Внизу раздались шаги. Этель освободилась из его объятий и выбежала из комнаты. Он услышал, как она крикнула:
– Мама! Я сама накрою к ужину. А ты отдыхай.
Он прислушивался к ее шагам, пока они не стихли за кухонной дверью. Тогда он снова посмотрел на свою «Программу», и на мгновение она показалась

ему сущим пустяком.
Он держал ее в руках и разглядывал так, будто она была написана другим человеком. И в самом деле ее писал совсем другой человек.
– «Брошюры либерального направления», – прочел он и засмеялся.
Мысли унесли его далеко далеко. Он откинулся на стуле. «Programma» в его руках была теперь просто символом, отправной точкой, и, глубоко

задумавшись, он уставился в темнеющее окно. Так он сидел долго, и в голове у него сменялись мысли, которые были почти что чувства, чувства,

принявшие форму и весомость идей. И, мелькая, они стали постепенно облекаться в слова.
– Да, это было тщеславие, – сказал он. – Мальчишеское тщеславие. Для меня, во всяком случае. Я слишком двойствен. Двойствен? Просто зауряден!

«Мечты, подобные моим, способности, подобные моим». Да у любого человека. И все же… Какие у меня были замыслы!
Он вспомнил о социализме, о своем пламенном желании переделать мир. И подивился тому, сколько новых перспектив открылось ему с тех пор.
– Не для нас… Не для нас. Нам суждено погибнуть в безвестности. В один прекрасный день… Когда нибудь… Но это не для нас…
– В сущности, все это – ребенок. Будущее – это ребенок. Будущее! И все мы не более как верные слуги или, наоборот, предатели Будущего…
– Есть естественный отбор, и значит… Этот путь – счастье… Так должно быть. Другого нет.
Он вздохнул.
– То есть такого, чтобы хватило на всю жизнь.
– И все же жизнь сыграла со мной злую шутку: так много обещала и так мало дала!
– Нет! Так рассуждать нельзя. Из этого ничего не получится! Ничего не получится!
– Карьера. Это тоже карьера – самая важная карьера на свете. Отец! Что еще мне нужно?
– И… Этель! Нечего удивляться, что она казалась пустой… Она и была пустой. Нечего удивляться, что она была раздражительной. Она не выполняла

своего назначения в жизни. Что ей оставалось делать? Она была служанкой, игрушкой…
– Да, вот это и есть жизнь. Только это и есть жизнь. Для этого мы сотворены и рождены. Все остальное – игра…
Игра!
Он снова посмотрел на свою «Программу». Потом обеими руками взялся за верх листка, но остановился в нерешительности.
Быстрый переход