«За тормозом стоит на буровой… Или элеватор ворочает. Въедается профессия в человека. И во сне от нее не освободишься».

На руке соседа голубела татуировка. Смазанные в лунном свете буквы Жалел принял сначала за имя любимой девушки или расхожую мудрость: в экспедициях люди с наколками не были редкостью.

«Дос-сор. Му-най-лы. Ка-ра-тон», — по слогам разбирал Жалел названия нефтяных месторождений, где, видно, работал в долгой своей жизни бурильщик. «Почти вся нефтяная география Казахстана», — думал Жалел, разглядывая руку. Она была худая, но ширококостная, в синеватых веревках жил, заживших шрамах, которые сплетались с пороховой надписью, перетекая друг в друга.

«На такой руке еще и Жетыбай с Узеком уместятся, — усмехнулся Жалел. — Если, конечно, оправдаются надежды. Такая рука возьмется — оправдаются. А если твоя рука?»

Он поглядел на свою ладонь. При бледном свете длинные пальцы казались еще тоньше, слабее, беспомощнее. Будто птичьи косточки.

«Любимую не смог удержать. А туда же… За Узек берешься».

Он хохотнул. Но смешок получился деревянный, неживой. Жалел поднес к глазам хронометр: половина второго. Казалось, стрелки вспотели, приклеившись к циферблату. Половина второго… Сколько же до рассвета? Час, два… Хронометр — подарок Халелбека. После десятилетки преподнес. Как он там, в Узеке? Писал скупо. О нездоровье отца, немного о делах. Ни о чем не расспрашивал. Такая уж привычка. Брат считает: все человек скажет сам. Если, конечно, хочет… Что же с отцом? Легкие? После Караганды он болел. Но как будто процесс приостановился. Неужели снова каверны? В его возрасте это очень опасно.

Несколько часов, какие-то сотни километров отделяли его от Узека, отца, брата, друзей… Узек! Если перевести на русский — «ушедшая вода». Была ли она там? Дышащие зноем холмы. Сухие извилистые лога. Как черепа, белеют камни. Когда-то здесь бежала, струилась, точила камешки живая вода. Реки умирают, как и люди. Постоянного ничего нет. Ни рек. Ни любви.

Это же ее слова: ничего постоянного нет! Они сидят в нем, и ни вытравить, ни забыть, ни освободиться от них. Как и от тех, других…

— Дорогой, мне же надо думать о будущем…

— И твое будущее Салимгирей? Да он просто старик. Я слушал его лекции, и он тогда уже…

— Но он сделал мне предложение… Известный ученый. Член-корреспондент…

— Хочешь сказать, что я гол как сокол? Так уж давай прямо. Строю шалаш с милым старичком… Членкором…

— Ох, Жалел, ты все шутишь. Поверь, мне нелегко. Мы же с тобой не студенты. Мне не девятнадцать. И даже не двадцать пять… Кто я? Младший библиотекарь. Ты хоть раз поинтересовался, сколько я получаю? Какая пенсия у мамы?

— Гульжамал, прости меня… Я все для тебя сделаю. Разве ты не веришь?

Она целовала его, гладила волосы:

— Конечно, верю. Но когда, милый? Прошло два года, а тебя даже не сделали старшим инженером…

— Потерпи немного. Я докажу, докажу. У нас будет все, что ты хочешь…

— Только не будет любви. Она съежится, как старая кожа.

— Нет, неправда. Я всю жизнь буду любить…

Он целовал ее. У него перехватывало дыхание от близости, нежности, любви, жалости к ней и к себе.

— Люби меня сегодня. А завтра… Бог весть…

— Нет. Всегда!

— Глупенький. Если бы так?! Любовь умирает. И гораздо раньше, чем сами люди. Помнишь, ты говорил: «В Узеке постоянных рек нет». Вот и любви вечной нет…

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.