— Рози говорила тоном человека, сообщающего не стоящие внимания сведения — что-то скучное, например, что утром звонила бабушка или почтальон принес письмо. — Но к врачу я не обращалась. Норман притащил домой пузырек таблеток с антибиотиками. Я пила их, и в скором времени поправилась. Он знает самых разных людей, которые оказывают ему всевозможные услуги. Он называет их «маленькие папочкины помощники». Если задуматься, забавно, правда?
Как и раньше, она обращалась к своим рукам, лежащим на коленях. Отважившись на короткий взгляд — ей хотелось увидеть реакцию на услышанное, — она увидела нечто, потрясшее ее до глубины души.
— Что? — хрипло переспросил он. — Что ты говоришь, Рози?
— Ты плачешь? — произнесла она тихо, и теперь и в ее голосе чувствовалась дрожь. На лице Билла появилось удивление.
— Я? Плачу? Нет. Во всяком случае, я не знаю об этом.
Она протянула руку, подушечкой среднего пальца осторожно провела под его глазом и показала палец. Он внимательно посмотрел на него и прикусил нижнюю губу.
— И почти ничего не съел.
На тарелочке лежала половина запеченной в тесте сосиски, из булочки вытекла горчица. Билл бросил тарелочку с недоеденной сосиской в урну рядом со скамейкой и посмотрел на Рози, рассеянно вытирая влагу на щеках.
Рози ощутила, как ее наполняет мрачная уверенность. Сейчас он спросит, почему она так долго оставалась с Норманом, и, хотя она не сможет подняться со скамейки и уйти (точно так же, как до апреля не могла покинуть дом на Уэстморлэнд-стрит), его вопрос станет первым барьером между ними, потому что она не в состоянии дать сколько-нибудь вразумительный ответ. Рози не знала, почему продолжала жить с мужем, не знала: и не понимала, отчего в конце концов одной капли крови на пододеяльнике оказалось достаточно, чтобы перевернуть всю ее жизнь. Она лишь помнила, что во всем доме лучшим местом была душевая — влажная, темная, полная бегущих потоков воды, и что полчаса, проведенные в кресле Винни-Пуха, иногда пролетали быстрее пяти минут. Вопросы, начинающиеся со слова «почему», не имеют ни малейшего смысла, когда живешь в аду. В аду нарушена причинно-следственная связь. Женщинам на терапевтических сеансах не требовалось объяснять это; никому и в голову не пришло спросить, почему она продолжала жить с мужем. Они знали. Знали по собственному опыту. Рози даже подозревала, что кто-то из них знаком с теннисной ракеткой… или даже с чем-нибудь похлеще.
Когда же Билл, наконец, задал вопрос, он настолько отличался от ожидаемого, что несколько секунд она просто растерянно открывала и закрывала рот.
— Велика ли вероятность того, что именно он убил женщину, доставлявшую ему столько неприятностей в восемьдесят пятом году? Уэнди Ярроу?
Ее потряс вопрос, но это не был шок, который ощущает человек, столкнувшийся с чем-то немыслимым; она испытала потрясение, схожее с тем, что чувствуешь, когда видишь лицо близкого друга в чужой, враждебной обстановке. Вопрос, произнесенный им вслух, кружил невысказанный и потому не сформированный в ее подсознании многие годы.
— Рози? Я спросил, как ты считаешь, возможно ли, чтобы…
— Думаю, вероятность этого… я бы сказала, очень высока.
— Такое развитие событий оказалось ему на руку, верно? Ее смерть полностью его устраивала, да? Таким образом, дело закончилось, так и не дойдя до гражданского суда.
— Да.
— Если на ее теле имелись следы укусов, как ты полагаешь, напечатали бы об этом в газетах?
— Не знаю. Скорее всего, нет. — Она посмотрела на часы и быстро поднялась. — О Господи! Мне надо бежать, честное слово. Рода хотела начать запись в двенадцать пятнадцать, а сейчас уже десять минут первого. |