«Тогда дай мне, – миролюбиво попросил Мартин. – Ты же вроде собрался умереть и оставить их на меня? Так дай мне познакомиться с семьей».

Виктор представил, как Мартин разговаривает с Оксаной, ходит к ней в школу и пьет с ней чай по вечерам, и его передернуло. Мартина не заставишь мыть руки после каждого к ней прикосновения, ему не объяснишь, почему ее вообще надо презирать.

– Ты хочешь послушать про котят? Я знал одну особу, которая лучше рассказывала, чем какая то тетка из районной школы, – неловко пошутил он.

«Ты же сам лишил нас удовольствия ее слушать», – заметил Мартин. Он не стал уточнять, что прекрасно слышит Мари.

– Мир переживет эту потерю, – проворчал Виктор, наклоняясь над ванной.

Прежде чем небрежно вытащить и сложить одеяло, он на несколько секунд замер, запоминая, как его складывал Мартин. Спрашивать потом не хотелось, а тем более просить повторить. А еще очень не хотелось, чтобы Мартин заметил, что он запоминает. Но ему, казалось, было совершенно наплевать.

Ника появилась на пороге спустя пару минут с кружкой чая и газетой. Он жестом отпустил ее и почувствовал секундное глухое раздражение Мартина. Он ничего не сказал и даже не повернулся к проему, но Виктор второй раз за утро почувствовал себя подонком.

Чтобы не сосредотачиваться на этом ощущении, он развернул газету.

Интересующую его хронику печатали в конце. Глаза почему то болели и слезились, а черные буквы на тускло серой бумаге постоянно расплывались.

Наконец ему удалось сосредоточиться и найти нужную заметку.

Газета сухо зашуршала – он слишком сильно сжал пальцы. С фотографии улыбалась девушка, чем то неуловимо похожая на Веру, библиотекаря из его школы. Ни одной общей с Мари черты – у девушки на фото глаза были больше, губы – полнее, нос – короче, а подбородок мягче, и смотрела она прямо, без следа наигранного лукавства.

Виктор надеялся – понимал, как это глупо, но до этой секунды продолжал надеяться – что убийство на парковке все же было кошмаром, видением, которому зачем то подыгрывает Мартин. Но теперь сомнений быть не могло – в шершавую бумагу намертво впечатали смерть.

Буквы продолжали расплываться перед глазами, и он не сразу понял, что ошибся.

В заметке говорилось, что «двадцатилетняя Наталья С. пропала после выступления». Ниже шел перечень примет, и Виктор с удивлением узнал, что девушка, которую он зарезал, весила шестьдесят четыре килограмма, ушла из дома в цветном сарафане и босоножках на высоком каблуке, а еще что у нее была родинка под глазом и татуировка в виде иероглифа на шее, под волосами. Ее мать в интервью постоянно повторяла, что дочь не могла сбежать, потому что ушла на слишком высоких каблуках, а вся остальная обувь на месте.

– Черт возьми… – прошептал он, отбрасывая газету. – Проклятье, проклятье…

«В чем дело? – неожиданно хрипло спросил Мартин. – Ты можешь радоваться, труп не нашли».

– Ты слышал, что сказала Лера? Тот, кто там убил девочку на меня совершенно не похож! И не похож ни на кого из наших знакомых – по крайней мере я не могу вспомнить ни одного худосочного задохлика!

«А какая разница? Зато мы оба знаем, что ты зарезал эту девочку со снимка», – голос Мартина был печален, и от того, что он говорит об этом вот так – без осуждения, без страха или отчаяния, Виктор почувствовал себя подонком в третий раз.

– Я не понимаю, как это произошло! Понятия не имею!

«И что дальше? Она оживет?»

Он только глухо застонал и прислонился горячим лбом к кафельной стене.

Мартин чувствовал бьющее в проем черное, болезненное отчаяние.