— Что?

— Может, не так уж и важно стараться забыть или оставить в прошлом то, что случилось с тобой. Может… может, было бы лучше помнить, размышлять об этом. Сделать это реальным происшествием, а не представлять его себе как жуткий кошмар, который просто не мог случиться на самом деле. Может быть, куда важнее сделать его частью теперешней, сегодняшней твоей жизни. Смириться с тем, что это часть тебя, постараться научиться жить дальше в согласии с собой.

Она подобрала колени, закрыла глаза и положила голову ему на плечо. Но ничего не ответила. А что, собственно, она могла ответить? Все, что он сказал, было правильно, особенно помня, что старый план, похоже, не срабатывал. Но как же может живой человек впустить такое зло и грязь к себе в сердце и превратить их в нечто доброе и красивое? Она не понимала. Разница между тем, что человек видит мост через реку и проходит по нему, заключается всего лишь в долгом мучительном падении в пропасть.

Музыка все играла, и они продолжали удобно сидеть и размышлять в объятиях друг друга. Гил уже думал, что лучше было бы ничего не говорить. Дори же размышляла, что лучше было бы, если бы он не понимал, о чем говорит… но он слишком хорошо понимал. Он представлял себе свою боль, висящую в красивых рамочках на стенах гостиной. Он видел ее в лицах своих сыновей. Он жил с этой болью каждый день, работая в поле.

— А что ты изучал в университете? — неожиданно вспомнила Дори. — Если бы ты не стал фермером, кем бы ты был?

— Ну, столько времени прошло, — неохотно пробурчал он.

— Это я знаю. Но что это было?

— Так, детская мечта.

— Ну, пожалуйста, Гил. Я хочу знать.

Он тяжело вздохнул и долго молчал, прежде чем ответил:

— Я хотел написать Великий Американский Роман. Пойти по стопам Стейнбека и Хемингуэя. — Она повернулась к нему лицом и внимательно посмотрела ему в глаза. — Если будешь смеяться, я еще раз сломаю твой нос, — торопливо предупредил он, хотя в жизни не тронул пальцем и мухи.

Она смотрела на него, открыв рот. Молчание длилось почти минуту.

— Почему это я должна смеяться? — возмутилась она. — И ты потерял столько времени! Гил, да ты же вполне можешь это сделать. Ты еще станешь Стейнбеком. Ты станешь лучше Стейнбека! Нужно просто сделать это. Написать этот роман.

— Дори, прошу тебя, не заводись. Уже слишком поздно.

— Да никогда не бывает слишком поздно! — Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Гил, если ты хочешь писать, ты просто обязан писать.

— Но у меня даже времени нет!

— Совсем не обязательно сесть и написать все за раз. Пиши, когда есть настроение. А лучше, пусть это будет одним из твоих проклятых дел, и тогда ты сможешь писать каждый день, хотя бы час или два. Для этого можно выкроить время. Для всего можно найти время, нужно только по-настоящему захотеть.

— Да ну, я уже слишком стар, чтобы начинать.

— Чего? — На лице ее отразилось небывалое удивление, и она упала в траву. — А я-то тут стараюсь, придумываю! Да ты прирожденный писатель, Гил. Как же можно не писать, это с твоим-то воображением!

Он привстал, оперся на локоть и склонился над ее лицом, грозя пальцем.

— А ну-ка прекрати этот балаган. Я не желаю об этом даже разговаривать. Все это в прошлом. Все кончено. Ясно тебе?

— Ясно, куда уж яснее.

— Вот и прекрасно. — Он отстранился, скрестил руки на груди и подумал, что хотя бы один раз последнее слово осталось за ним.

А через несколько минут Дори прошептала ему на ухо:

— Ты можешь это сделать.