Лена сидела там, где я ее оставил, уже управившись с мороженым.

– Вставайте, княжна, нас ждут великие дела! – сказал я.

Прежде всего мы зашли в кафе и нормально позавтракали. Яичницей, сосисками и кофе с булочками. Потом подумали, посовещались, немного поспорили (я предлагал Парк культуры, а Лена – кино), бросили жребий и отправились смотреть какую то американскую комедию в «Ударник». Довольно дурную, где трое студентов ухаживали за тремя девушками, всю дорогу падая, поскальзываясь, сваливаясь с крыш и так далее. Ничего смешного. Одна из девушек напоминала Полину, и мне стало немного грустно.

– Тебе нравится вон та, в красном купальнике? – шепнул я.

– Клинический случай, – ответила Лена. – У нее пудра вместо мозгов.

– А внешность?

– Ничего особенного. Ноги худые, а коленки в разные стороны.

– Это у тебя они в разные стороны, – обиделся я. – Тоже мне, специалист нашелся. А твоя Анжелика – что, лучше? Кукла фарфоровая.

– В сто раз лучше.

На нас зашикали, и мы замолчали, оставшись каждый при своем мнении. Да, у молодежи свои вкусы, подумал я. Я казался себе умудренным опытом, прожившим долгую и бурную жизнь. Не хватало только седой шевелюры, трости с набалдашником и чтобы у выхода из кинотеатра ждал «линкольн» с шофером в ливрее. Мы бы сели в эту машину и поехали в загородный дом, где бы уже горел камин. А почему не в Тверь? Было бы неплохо. Именно в Тверь. Москва давно перестала быть русской святыней. Сначала ее заполонили комиссары в пыльных шлемах, потом лимитчики со всех концов, а дальше пошли кавказцы. А в Твери мы, Барташовы, как жили с семнадцатого века, так и живем. Даже главная улица в Москве и то названа Тверской. Нет, надо с этим городом что то делать, какую то дезинфекцию.

Фильм закончился, «линкольн» у выхода нас не ждал, и мы сели в троллейбус. А вышли около Парка культуры. Сначала мы сходили на выставку одного французского художника, который рисовал не картины, а создавал какие то конструкции из сломанных колес, гусениц, кастрюль, часов, и все это вертелось, дергалось, светилось, – и Леночка была в полном восторге, а я отнесся скептически. Мне такие замысловатые вещи, когда стараются левой ногой почесать за ухом, не слишком по душе. Зачем выпендриваться, нагромождать утильсырье и посмеиваться над охающими и ахающими простаками? Мне кажется, настоящее искусство должно не подавлять и пугать, как плохая погода с дождем, а чтобы хотелось выйти на улицу без зонтика. Хотя, не спорю, кому то нравится и сплошной ливень.

Пообедали мы в Парке, потом постреляли в тире, и Лена меня опередила на несколько очков, покормили уток в пруду. Мы старались не говорить о Марье Никитичне, но все равно она была где то рядом. Мы оба словно чувствовали ее присутствие. И если она действительно видела нас, то, наверное, осталась довольна. Я всегда был младшим в семье, а теперь вдруг сам почувствовал себя старшим братом.

– Лена, а ты хотела бы уехать со мной в другой город? – неожиданно спросил я.

– Насовсем?

– Может быть, насовсем.

– А родители?

– Будешь навещать их, когда захочешь.

– Хочу, – сказала она. – Когда собираться?

– Подожди. – Я улыбнулся. – Сначала мне нужно в Москве одно дело закончить.

– Тогда заканчивай скорей.

– Постараюсь. – И мне показалось, что все наконец стало ясным.

Мы еще побродили по Парку, разметая ногами желтую листву, съездили в Лужники и побывали на Воробьевых горах, наблюдая, как гаснет город вместе с уходящим навсегда днем. Я несколько раз звонил Полине, но Людмила Александровна отвечала, что ее нет дома.