И тут наконец-то проснулась РНС. Я уж думал было, что она от меня совсем отступилась.

Сигнал был короткий, но очень, как выяснилось, ценный. Сначала мелькнуло лицо О'Брайена, таким, каким оно виделось Мануэлю и Мерседес, а потом моя память продемонстрировала мне картинку из памяти капитана: там, где фигурировали индеец-отшельник с верховьев Ориноко и перстень с выпуклым плюсом. История с протискиванием весьма габаритного мужика в узкую щель, ведущую в пещеру отшельника, которая была тесновата даже для беременной кошки, стала своего рода подсказкой…

РНС до сих пор меня не подводила и не обманывала, но ведь тут речь шла о том, что происходило Бог весть когда и неизвестно, происходило ли вообще. Ведь даже сам Чудо-юдо сомневался, видел ли я реальные картины из жизни Мануэля, Мерседес и О'Брайена или же некую случайную фантасмагорию, сложившуюся у меня в голове. Там капитан О'Брайен прямо из пещеры отшельника перенесся в свой родовой замок. Из Бразилии — в Ирландию! Это ж фантастика…

Но мне-то куда ближе надо. Тут по прямой и сорока километров не будет…

«Разъединенные счастье приносят, соединенные силу дают», — припомнилась надпись, прочтенная Мерседес. А ну! Где наша не пропадала! Я со всей решимостью пошел к двери.

«Имея перстень, вы могли бы даже пройти прямо сквозь стену…» — отчетливо услышался голос индейца-отшельника. Точь-в-точь таким, каким слышал его внутри своего мозга О'Брайен.

«Ваше обращение к Нему должно походить на боль, идущую от пальца к мозгу»… — и это я услышал тоже.

«Думай о том месте, где хотел бы очутиться…» — все эти цитаты припоминались неспроста. РНС явно хотела вывести меня отсюда.

Неожиданно я надел перстни на средние пальцы обеих рук, печатками к ладони. Почему именно так — потому, что РНС именно так приказала. Выпуклый к вогнутому — на левой выпуклый, на правой вогнутый.

Соединять их было страшно. Я помнил, как Мерседес, соединив перстни, получила что-то похожее на удар током. Шкурой помнил! Но я верил. Верил, что все получится и я пройду. Мне очень хотелось выбраться из каменной мышеловки, где вот-вот запахнет гниющим трупом. Мне хотелось домой, в родное Зазаборье, на зеленую лужайку позади дворца Чудо-юда. Туда, где бегали и играли сейчас Колька и Катька.

Преодолев страх, я слепил ладони, совместил воедино печатки перстней, вогнутый минус с выпуклым и…

Меня жиганул не то разряд, не то удар, в глазах мигнула оранжевая вспышка, потом лиловая. На какую-то секунду я ощутил себя какой-то маленькой болячкой, от которой чуткая, вибрирующая нить нерва тянется куда-то в бесконечность…

Потеря сознания была, но скорее всего совсем недолгая.

По ноздрям, в легкие хлынул свежий, воистину пьянящий свежий воздух. Глаза открылись и увидели солнце, небо с белыми облаками, знакомые очертания нашего «колхозного» дворца. Всего в десяти шагах от меня барахталась небольшая куча мала из четырех мелких хулиганов: Катьки, Кольки, Сережки и Ирки. Загорелые, лохматые, поцарапанные бариново-чебаковские гибриды.

А их отец и дядюшка сидел на травке в обнимку со своей сумкой, из которой торчала рукоять стреляющего зонта, и ощущал полное, прогрессирующее и доминирующее обалдение.

— Папка! — заорал Колька, выпрыгнул из свалки первым и подскочил ко мне, следом и остальные поросята прекратили возню.

— Дядя Дима, — деловитая Иришка посмотрела на меня с большим интересом. — А как это вы так тихо-тихо подошли?

Меньше драться надо, — пришлось сделать рожу построже. — А то так вот подойдет какой-нибудь и унесет вас отсюда…

— Унеси! Унесите! — заорало хулиганье.