Любовь смешивалась с благоговением, и Терентий с умилением думал: «Скоро увижусь с нею».

Ночь прошла спокойно. Рано, чуть свет, стали сбираться в дорогу: выкатывали колымаги, запрягали лошадей, выстраивались вершники и скороходы.

Тем временем толпа, идущая из Коломенского, встретилась с бегущими из Москвы.

– Назад! – закричали первые. – Государь батюшка сам на Москву приедет сыск делать!

– Нет! – закричали из встречной толпы, – мы государю языка ведем: на бояр доказывать!

– Что на бояр?

– А то, что они с Польшею дружат! Батюшке царю измену готовят!..

– Вешать их! Топить!..

– За тем и к государю идем! Поворачивайтесь за нами! Государь нам их сейчас головой отдаст!

– Назад! Назад! – закричали в толпе, и все, соединившись вместе, двинулись снова в Коломенское, таща с собою и малолетнего Шорина.

Мальчик был ни жив ни мертв. От страха он плакал и просил отпустить его, а мятежники говорили:

– Ужо, ужо! Сперва царю правду докажи!

В чем была правда, они не понимали и сами. Слишком была велика ненависть, накопившаяся за много лет, против бояр, и теперь она вылилась в такой безобразной форме. Царь вышел на крыльцо, собираясь ехать в Москву, когда ему с испугом доложили о приближавшейся грозе.

Царь нахмурился.

– Опять! – грозно воскликнул он. – Чего ж им от меня надо? Неужто не поверили?! – И прежде, чем могли опомниться бояре, он вскочил на своего коня и поскакал прямо на несметную толпу.

Толпа увеличилась почти в два раза. Она занимала всю ширину дороги и черною тучею тянулась на добрых полверсты. Царь осадил коня и тотчас был окружен шумящей толпою. Он был один. Позади него из бояр находился только Терентий. Все оружие царя составлял поясной нож, но он и не подумал о том. Подняв шелковую плеть, он грозно закричал на толпу:

– Что ж вы, крамольники, опять вернулись? Мало вам моего царского слева? Чего вам надобно?

– Милости, царь! Правды! – закричали в толпе. – Не мы, а бояре твои – крамольники! Выдай их нам на расправу!

– Слышь, государь, они полякам прямят!..

– На тебя зелье готовят!..

– Мы за тебя заступники!..

Царь смутился.

– Что еще? С чего вы брешете?

– А вот, изволь сам допросить пащенка этого!

Толпа всколыхнулась, раздался крик, и к царю приволокли и перед ним поставили мальчика, сына Шорина. Кафтан его был изорван, синяя шелковая рубашка разорвана тоже, волосы растрепаны, из рассеченной, распухшей губы сочилась кровь, и по лицу лежали грязные полосы от слез, смешанных с пылью. Царь с состраданием взглянул на него и спросил у толпы:

– Что вам от него надобно? Али он в чем провинился?

Из толпы выделился чернобородый посадский и ответил:

– Он тебе все на бояр докажет!

– Что он знает? – спросил царь.

Посадский толкнул мальчика, а другой стоявший тут же встряхнул его за плечи.

– Говори, сучий сын!

Мальчик всхлипнул и начал несвязно рассказывать. В страхе он плел на отца и на всех знакомых ему бояр разные небылицы. Отец де уехал в Польшу, а потом в Швецию, повез письма от бояр, что они де Москву без бою отдадут.

– Куда ж поехал отец твой, – спросил царь, – в Польшу или в Швецию?

– В Рязань! – ответил мальчик, всхлипывая.

– Врешь, в Польшу! – закричал на него посадский.

– В Польшу! – поправился несчастный мальчик.

Царь невольно улыбнулся, но тотчас нахмурился и поднял голову:

– Ну ну! – сказал он. – Этого мальчика под стражу возьмем. Идите теперь домой, а за вами и я в Москву, сыск сделаю, его спрошу!

– Подавай нам бояр! – заревели в толпе.