Изменить размер шрифта - +

— Пороху он нам давал, свинцу. Душевный человек! Не Мишка Стадухин, рыбий глаз, — присоединился к мнению товарища Сидорка и решительно отбросил последнюю обглоданную кость.

— Ладно! Пусть он приходит, этот Анкудинов! — Попов ударил кулаком по столу. — Мы его в железа закуем!

— В железа? Добро, — согласился Фомка. — Только, милой, он не один у вас объявится. Прибрал он себе шайку ворья. Сам он у них в атаманах ходит. А в той шайке человек с тридцать. Оружны они. Не простое дело их взять, мил-любезный человек. Ась?

Дверь с шумом распахнулась, в избу вошел среднеколымский приказный Титов с двумя казаками.

Почти тотчас же прозвучал резкий треск.

— А! — в испуге вскрикнул Сидорка, выпучив глаза. — Уж не брюхо ли лопнуло?

Он торопливо ощупал свой живот.

— Нет, рыбий глаз! Только ремень лопнул с пряжкой!

Взрыв хохота потряс избу.

— Тьфу! Чтоб тебя! — с досадой сплюнул Фомка.

— Ха-ха-ха! Сидорка! А может быть, все-таки брюхо? Ха-ха-ха! Глянь-ка получше! — кричал Попов, тряся Сидорку за плечи.

Когда хохот наконец стих, Попов попросил одного из казаков позвать отосланных покручеников. Скоро изба наполнилась людьми. Они с интересом слушали рассказы Фомки и Сидорки об их переходе с Яны на Колыму. Это путешествие в полторы тысячи верст по рекам, горным хребтам, топям, болотам и тайге было славным подвигом друзей-охотников.

От Усть-Янского зимовья Фомка с Сидоркой поднялись в карбасе вверх по Яне и ее правому притоку Джангкы-реке. В верховьях Джангкы они спрятали карбас в кустах и поднялись на хребет Тас-Хаяхтах. Перевалив через хребет, они спустились к Селеннях-реке. Там они добыли у юкагиров карбас и спустились по Селеннях-реке и Индигирке до Уяндинского зимовья, где их застал ледостав.

Фомка с Сидоркой купили собак и нарты, пристали к ватаге промышленных людей и с ними добрались до Средне-Колымского зимовья.

Оба друга любили поговорить, коли были слушатели. Фомка — тот больше любил рассказывать после сытного обеда. Говорил он неторопливо, то разглаживая, то ероша сивую бороду. Сидорка же, рассказывая, увлекался, вскакивал, размахивал руками, иной раз преувеличивал, сам того не замечая. Но раз уж слово у него вырвалось, он сам начинал верить, что так оно и было. Иной раз Сидорка до того договаривался, что слушатели явно отказывались ему верить. Тогда то и дело вокруг слышалось:

— Врет, что блины печет!

— Ври на обед, да покидай и на ужин!

Сидорка, однако, не смущался, а люди восхищались его враньем, хоть и не верили ни одному слову.

Попов рассказал Фомке с Сидоркой о неудачном морском походе.

— Вижу, закручинился ты, Федя, — сочувственно отозвался Фомка, — а тебе б не горевать, радоваться надо.

— Чему же радоваться?

— Чему? — воскликнул Фомка, вскакивая на ноги. — Вы, слава богу, все живы воротились! Вот чему! Знаю я Студено море! Бывало, льды затирали кочи, давили их. Бывало, ни едина человека не оставалось жива. Иные тонули, иные с голоду помирали. Иван Редкин, беглый пятидесятник, к примеру. Тоже на Погычу-реку шел. Он перед самой бурей за Святой Нос заскочил. Только его и видели, вечная ему память!

— Думаешь, погиб?

— Потоп, — ответил Сидорка с необычной для него серьезностью.

— А вы, — продолжал Фомка, — не только все живы воротились, а и кочи пригнали на Колыму. Этому ли не радоваться?

— Этому и я радуюсь, — улыбнулся Попов. — Только, вишь ты, тревожит меня, что люди могут отпасть от товарищества. Ведь ждать до другого лета!

— Не только не отпадут, а еще и иные охочие люди приищутся, — заверил Фомка.

Быстрый переход