Я подошла к дверям класса, когда уже прозвенел звонок. Снова придется расшаркиваться, извиняться…

– Можно зайти? – просунув голову в двери, спросила у нашей классной.

– Какие люди! – принялась гримасничать леди Паркинсон. – Сама Роксолана Калиткина пожаловала. Какими судьбами?

– Погреться решила, – съязвила в ответ и уже пожалела, что пришла сюда.

– Ну, иди. Грейся. Да а а а, Калиткина, ума нет – считай калека, – пробубнила мне вслед училка.

Я протопала до свободной парты, села, бросила себе под ноги ранец, а Федоровна вернулась к теме.

Пока сидела, все смотрела в окно. И снова погода менялась. Небо заволокло тучами, ветер поднялся. Глядя на эту серость, задумалась над словами мажора. Если он реален и если все, что говорил – правда, то я бы хотела узнать, кем была моя мать, хотела бы увидеть ее фотку. Зачем же она оставила меня в канаве? Получается, уйти самой ей сил хватило, а я? Почему не взяла с собой? Или хотела, чтобы я умерла? Может, она ненавидела меня из за того самого таинственного папаши? Но я ж не виновата…

Когда очнулась от мыслей и посмотрела на парту, обнаружила несколько капель слез. Вообще, я не плачу по своему прошлому, но тут что то захлестнуло. Эта женщина, которая меня родила, искалечила мой мир, мою жизнь, мое восприятие жизни. Я привыкла ее винить во всем, в своей эмоциональной сухости, в черствости, безжалостности. Честно говоря, я хочу продолжать ее винить и дальше. Она чертова шлюха и мразь. Да да, именно так. Надеюсь, сдохла в муках и, если существует Ад, попала прямиком туда.

Сейчас такая жгучая ненависть прокатилась волной по всему телу, что захотелось немедленно выйти на свежий воздух и покурить.

– Можно выйти? – спросила так громко, что все обернулись и посмотрели на меня.

– Могла бы и не спрашивать. И так непонятно, зачем приходила, – фыркнула Федоровна. – Иди с Богом и больше не отвлекай мне ребят.

Я быстренько покинула класс, после чего пробкой вылетела на улицу. Наконец то, гроза, гром и запах дождя. Перебежав весь двор, устремилась на спортивную площадку, где спряталась под козырьком сарая с инвентарем, присела на ступеньку и полезла в рюкзак за сигаретами.

Первая затяжка, вторая, третья… вот теперь душевное равновесие восстановлено. Ненависть к мамаше вернулась обратно в латентное состояние.

– Куришь, значит? – вдруг раздалось откуда то сверху, от неожиданности я выронила сигарету, а когда подняла голову, еще и со ступеньки слетела, угодив задницей в лужу.

Надо мной навис мажор, чтоб его. Как? Ну, вот как он здесь очутился?

– Ты? – на выдохе произнесла я и поднялась на ноги. – Какого хрена опять пугаешь? А знаешь, лучше ничего не отвечай. Я поняла, ты – глюк.

– Пойдем, – с ехидной ухмылкой произнес он и, набросив на голову капюшон, пошел куда то вперед.

– Э! – крикнула я. – Куда?

– Время обеда! – прокричал он, не оборачиваясь.

Что поделаешь, сейчас во мне закипело забурлило любопытство, пора было разобраться во всем окончательно, поэтому побежала за ним.

Когда мы покинули территорию школы и вышли на дорогу, я увидела знакомую тачку. Мажор неспешно подошел к ней, затем открыл дверцу:

– Садись.

– Не, я к тебе в машину не сяду. Я ж не дура.

– Дурой будешь, если не сядешь, – и снова нахальная улыбочка. – Давай! Рокси Калиткина не из пугливых, не так ли?

– Издеваешься?

– Немного. Садись уже.

Слегка помявшись, все же села к нему в машину. А там так классно пахло, чем то новым, дорогим что ли… Кожаный салон буквально сиял чистотой.