Митька написал еще три буквы: «а, л, о» — и пояснил:

— А эти буквы — «а, лэ, о». Запомнили? А, лэ, о! Ну-ка, дядя Карлуша, прочитай, что из четырех букв получилось.

Карп Федотович подвинул лист бумаги к себе и промычал:

— Сы-а-лэ-о… Вроде нет такого слова…

— Да сало это, дядя Карлуша! Просто — сало!.. А это? Совсем легко…

Митька написал — «лоб».

— Первая буква — «лэ», вторая — «о», третья — «бэ»… Ну?

— Лэобэ, — снова промычал Карп Федотович. — Не по-русски что-то… Может, ты спутал — вместо русских французские буквы пишешь? Сахарнов и тот французскую грамоту не осилил, а ты нас…

— Что ты все этого Сахарного суешь! — вспылил Митька. — Сахарнов, Сахарнов… Буржуй он и кровопивец! И вспоминать о нем нечего!

— А что делать, коль вспоминается? Нам он зла не чинил, — не грех и вспомнить.

У Митьки даже дух захватило.

— А, белые — это, по-твоему, что? А деникинцы? Они же из таких недорезанных буржуев и состояли!

— Не путай! — возразил Карп Федотович. — Сахарнов как уехал в семнадцатом в Париж, так и живет там.

Митька знал политграмоту. Его не так легко было сбить с толку.

— Пусть в Париже! А деньги и оружие мог он посылать белякам? Мог! И посылал! Как пить дать — посылал! — запальчиво выкрикнул он и, забыв о букваре, размахивая руками, обрушил на стариков все свои сведения о гражданской войне и вообще о классовой борьбе.

Митьку возмутило миролюбивое, уважительное отношение стариков к Сахарнову. Еще больше разобиделся он, когда Акулина Степановна вставила свое материнское словечко.

— Ты говоришь: «Сахарнов — кровопивец, Сахарнов — душегуб», а при нем наши сынки живы были!..

— А я не верю этому письму! — выпалил Митька. — Врет Самохин! Не могли красноармейцы так просто — ни за что, ни про что порубать ваших сыновей!

— Верь не верь, а нету их…

Так в тот вечер урок русского языка и не состоялся.

* * *

На южной окраине города стояли приземистые кирпичные цехи бывшего завода Сахарнова. После революции основное оборудование предприятия сохранилось в целости. А после того как в городе побывали деникинцы, все станки и машины исчезли. Но заводские строения, подсобные помещения, даже двери и рамы уцелели.

К северной окраине города примыкал шахтерский поселок. Здесь картина была другая. Деникинцы сровняли с землей все наземные постройки. Что делалось внизу, — никто не знал: шахты затопило водой. Смотрели в небо черные квадратные глаза бездонных главных стволов. Иногда из глубины заброшенных шахт доносились тяжкие вздохи, приглушенные всплески, бульканье — это газ прорывался сквозь толщу воды или рушилась где-нибудь порода.

В зимнюю непогоду, а то и летом темными ночами старые шахты становились ловушками. Собьется с дороги пеший или конный и — глядишь — пропал человек: набрел в темноте на бывший ствол и сгинул. Были несчастные случаи и с ребятами: заиграются, задурят у опасного, и потому привлекательного места, а к вечеру плачет-надрывается безутешная мать, кляня все на свете.

После одного такого случая пионерский форпост школы решил выявить опасные места и обнести провалы изгородью. Часть учителей согласилась помочь ребятам. Преподаватель географии предложил воспользоваться походами за город и провести занятия по топографической съемке местности. Пионеры разбились на партии: одни составляли карту пригородного района, отмечали на ней колодцы-ловушки, а другие, вооружившись пилами и топорами, заготовляли колья, жерди и строили изгороди.