Шум на барже стоял невообразимый. На носу что было мочи гремел, дудел и рассыпался трелями банджо оркестр – несколько человек в пестрых оранжевых и фиолетовых рубашках. Роджеру сказали – он так и не понял зачем, – что все они – главы рекламных или страховых фирм. Еще с полсотни человек сидели на скамьях, расставленных вдоль планшира, громко разговаривая и хохоча. На корме не смолкая выл и стучал шатунами и кривошипами дизель. Баржа была открытая, никаких надстроек, кроме легкого навеса, и тем не менее звук здесь заметно усиливался, как в тоннеле. Вечеринка была что называется приходи-и-приноси-с-собой (пять долларов с каждого в оплату аренды баржи), и многие явно принесли немало.
Роджер прихватил с собой бутылку виски. Половину отлил в пустую бутылку, и обе долил водой. Он плеснул немного в бумажный стаканчик и протянул его Сюзан, которая придвинулась на место ушедшего Мечера и сказала:
– Второй тайм, счет не открыт.
Насколько он помнил, это были ее первые слова, обращенные к нему. До сих пор их отношения ограничивались несколькими потаенно-плотоядными взглядами с его стороны и такими же – с ее. Без долгих раздумий он решил, что будет вести себя с ней как душка. С новыми людьми, которые еще не слышали его историй, а если и слышали, то не от него, он всегда старался показать себя с наилучшей стороны или хотя бы что он не такой уж плохой.
– Нравится быть его подружкой? – спросил он.
– Не знаю, что и сказать. Ведь я не его подружка. То есть он не какой-то там единственный у меня. Я дружу и с Принсом Каслмейном, и с Шамвеем, и с Хаблером – со всей их компанией. Я из девушек девушка.
– Ах вот как? – Это могло означать все, что угодно, кроме того, на что он надеялся, но наверняка не пристрастие к однополой любви. – Мечер всегда такой?
– О нет, это он сегодня такой серьезный. Он может быть по-настоящему необузданным. Любит выпить.
– Он это всерьез говорил?
– Конечно – он жутко умный. Читает много, много думает.
– И какие же книги он читает?
– Всяких французов: Сартра, де Лакло, знаете таких?
– Знаю. Понимаете, Сюзан, в связи с этой его шуточкой кое-что в нем несколько меня удивляет. Как бы то ни было, почему он не боится, что я сообщу об этом администрации колледжа, Мейнарду Пэрришу или еще кому-то?
– Но вы же этого не сделаете, надеюсь?
– Естественно нет. – Роджер уже не мог точно вспомнить, зачем четыре часа назад бесполезно пытался дозвониться до Пэрриша. Ему было ясно, что, если бы это все-таки удалось, он поблагодарил бы того за обед, еще раз обменялся бы с ним сожалениями по поводу несостоявшейся лекции и без всяких объяснений сообщил бы, что пропавшие бумаги нашлись. – Но как он мог узнать, что я не собираюсь ничего такого делать?
– Он и не знал, но считал, что если сделаете, то будете последним дураком. Кажется, он ожидал, что вы пожалуетесь. Ему начинает надоедать в Будвайзере, а с треском вылететь отсюда за такую проделку означало бы для него стать знаменитым, и даже если до этого бы не дошло, все равно ему было бы что вспомнить. В любом случае он ничего бы не потерял.
– Не думаете ли вы – теперь я о другом, – не думаете ли вы, что подобное отношение к жизни, такие вот выходки – не свидетельствует ли все это о некоторой, я бы сказал, неуравновешенности характера?
– Ни в коем случае, Роджер. Он набрался этих мыслей от одного из тех французов, которых все время читает. В прошлом году увлекся марихуаной и мескалином. Он не все время такой. Раз или два в семестр на него как находит. Это происходит с ними со всеми. Джон Пейдж начинает пить, Пит Хаблер находит массажистку в Амман-форде, а Ирвин… последний раз, когда на него нашло, он прикинулся сумасшедшим, изобразил припадок и схватил за горло преподавателя, который читает курс по драме эпохи Якова Первого. |