|
Прусская военная косточка, голубая кровь, наследники вековых традиций касты воинов и полководцев, они готовы были признавать авторитет фюрера как вождя нации, но не могли допустить, чтобы он вмешивался в сферу их профессиональных интересов. Даже самые лояльные из них считали Гитлера дилетантом в военном деле, который способен своим вмешательством испортить хорошо подготовленную операцию. А нелояльные в частных беседах с проверенными друзьями называли фюрера безродным австрийцем с сомнительным прошлым. Отношение несколько изменилось после череды блестящих побед, одержанных вермахтом в Европе: тогда Гитлер пошел наперекор своим генералам, опасавшимся открытого столкновения с войсками союзников, и неожиданно оказался прав. Даже самые отчаянные критики фюрера были вынуждены признать, что он обладает исключительной интуицией, позволяющей ему принимать отчаянные, но неизменно выигрышные решения. И все же этого было недостаточно, чтобы раз за разом одерживать верх в спорах с упрямыми пруссаками. Гегель никогда не считал себя докой в стратегии – в конце концов, это было не его дело – но даже он догадывался, что любой из генералов, принимавших участие в совещании, мог по пунктам разобрать нарисованную фюрером картину и не оставить от нее камня на камне. Мог бы – но никто даже не попытался. Кроме, пожалуй, бедняги Гальдера, которому Гитлер не дал даже рта раскрыть. «В чем же здесь, черт возьми, дело?» – думал Гегель, разглядывая поднимавшихся с мест генералов. Кейтель нетерпеливо проталкивался к выходу – ему, очевидно, не терпелось закурить вожделенную гаванскую сигару. Йодль намеренно неторопливо собирал разложенные по столу бумаги. Гальдер продолжал сражаться со своими чертежами, фон Клейст дорисовывал что то в блокноте. Ни у кого, по видимому, не возникло желания пообщаться с фюрером наедине после совещания и в приватном порядке убедить его переменить свое решение. «Ну и прекрасно, – сказал себе оберштурмбаннфюрер. – Мне лишние уши совсем не нужны, а ждать, пока очередной генерал будет изводить шефа просьбами о выделении ему дополнительных резервов, у меня нет времени». Он взглянул на часы – на этот раз совещание длилось три часа и пять минут. Почти рекорд скорости: в прошлый раз не уложились и за четыре часа. Эрвин Гегель закрыл блокнот, предварительно засунув в него карандаш – он уносил карандаши с каждого совещания у Гитлера. Поднялся и, обойдя стол, подошел к фюреру, который диктовал что то фройляйн Юнге. Несколько минут фюрер не обращал на него внимания, и тогда глава службы безопасности «Вервольфа» позволил себе кашлянуть. – Да, Гегель, – несколько раздраженно бросил Гитлер, оборвав диктовку. – Что у вас? – Мой фюрер, – Гегель вытянулся во фрунт, прижав блокнот локтем. – Я подготовил доклад о безопасности ставки… – Так передайте его моему адъютанту, – казалось, гнев фюрера, который он сдерживал во время совещания, сейчас прольется на ни в чем не повинного Гегеля. – У меня достаточно других забот! – Прошу меня извинить, мой фюрер, – твердо сказал Эрвин. – Ситуация достаточно серьезная, и я просил бы уделить мне хотя бы пять минут для личного доклада. – Не сейчас, – отрезал Гитлер. – Возможно, вечером. Или нет, завтра во время послеобеденной прогулки. Ваш доклад подождет до завтра? Гегель поборол искушение ответить «нет» и кивнул головой. – Да, мой фюрер. – В таком случае, оставьте нас, – Гитлер повернулся к секретарше, мгновенно поменяв брюзгливое выражение лица на любезную улыбку. – Итак, на чем мы остановились? Гегель отошел, мысленно кляня генералов, сопротивление которых привело фюрера в дурное расположение духа. Если бы они согласились с его планом сразу, Гитлер наверняка не отказался бы уделить ему пять минут своего времени. |
