— Да? — удивился Романчук. — Не лезешь в политику? По-твоему, служить оккупантам — это способ не лезть в политику?

— Нет, просто жить, дети, семья, пощадите! — залепетал поляк. — Вы же русские, мы братья, славяне…

Романчук выслушал перевод Баума, а сам стал смотреть на второго полицейского, тот стоял, с обреченностью смертника опустив голову. «Братья, — подумал пограничник, — тут ты прав, да только воюем мы с вами, братья, сколько мир существует. Не жилось вам никогда в составе России, когда были мир и дружба. И стоило вам вырваться и стать самостоятельными, как сразу начинаете вести себя как шакалы, мечтать вцепиться в ногу, порвать штаны. Дружба!» Но говорить об этом сейчас не стоило. Советский Союз спас почти половину Польши, выдвинув свои войска навстречу немцам и заняв позиции на старой границе, прикрыв всю Западную Украину и Западную Белоруссию. «А что, — подумал он, — может, вот с таким осознанием дружбы и получится у нас снова объединиться в одну семью? Ведь должен же простой народ в Польше понять, кто друг, а кто враг». Капитан вдруг почувствовал себя ответственным за будущие отношения двух стран, это было странное чувство, но решение уже принято.

— Слушай внимательно, Казимеж, — заговорил Романчук, давая возможность Бауму переводить его слова. — Если ты честный патриот Польши, тогда ты должен нам помочь. Мы здесь не для того, чтобы убивать поляков, наших братьев. Мы здесь, чтобы спасти своих друзей. У нас с тобой один враг — немцы, нацисты, которые истребляют твой народ и мой народ. Не забывай, что именно русские пришли на помощь полякам в тридцать девятом году. Мы приняли в свою семью часть Польши, часть поляков, и в отличие от фашистов мы не строим концентрационные лагеря для поляков, мы не строим еврейские гетто. У нас в стране все равны, все братья и все имеют равные права. Будешь нам помогать?

— Я сделаю все, что вы скажете, — кивнул поляк.

— Поможешь, и мы вас отпустим с миром, — пообещал Романчук.

Пограничник собрал своих бойцов и вполголоса изложил свой план. Кто-то из поляков мог знать русский язык, и говорить открыто при них Романчук опасался. Поэтому, держа полицейских под прицелом автоматов, он заговорил тихим голосом.

— Сейчас на двух машинах двинемся через лес к лагерю. Полицейских быстро не хватятся. Мало ли что там может помешать буксировке! У нас есть в любом случае часа два или три, чтобы убраться отсюда и спрятать машины в лесу. Там мы понаблюдаем за лагерем, и, если увидим, что Светлана сегодня в той группе, что работает на ферме, мы проведем прорыв. Понимаете, какой шанс нам подарила судьба? Машины еще не хватились, у нас как раз две машины, чтобы одной проломить ограждение, а на второй быстро покинуть этот район. Ну, решаемся на операцию?

Романчук чувствовал, что его начала бить нервная дрожь. И это не от предчувствия боя или атаки. Так близко к исполнению своего самого горячего желания он еще не был. Спасти дочь! Он сейчас сможет это сделать, он сможет вырвать ее из лап нацистов! Никто ни секунды не сомневался, все как один кивнули, соглашаясь с командиром.

— Вы все в первую машину, я один поведу вторую, таранную, — приказал Романчук. — Разворачиваемся — и на юго-запад, к лесу до просеки, по которой мы входили, когда подбирались к лагерю наблюдать за птицефермой. Поляков под охрану, а мы наблюдаем. Если увидим Светлану, то ждем ближайший патруль немцев, отсчитываем пятнадцать минут, и я тараном сношу проволоку и столбы. Жив я или нет, но вы хватаете мою дочь — и на второй машине в лес, бросаете ее, поляков и уходите в город на нашу базу.

— Есть, командир! — с задором ответили инженеры.